Валентин Пикуль – Военные приключения. Выпуск 5 (страница 4)

Степан опять обвис плечами, сунул «бычок» в переполненную окурками банку из-под рыбных консервов. Хотел было закурить опять, как вдруг его лицо исказила гримаса.

— За что ты меня так?..

— За что? — Артем встал, подошел к окну, распахнул его настежь и только после этого повернулся к шурину: — За то, что землю как сука топчешь! За то, что мать и отца поганишь!

— Тебе-то что? — осклабился Степан. — Или боишься сам запачкаться?

— Ну и скот же ты!.. — вздохнул Шелихов. — А впрочем, разговор такой был уже. Так что хватит лясы точить.

Степан кивнул, будто соглашаясь, долго, очень долго пытался прикурить, одну за другой обламывая спички, наконец ему это удалось, он затянулся жадно, бросил как бы вскользь!

— Правильно ты все сказал, р-р-родственничек: хватит лясы точить. Так что давай ар-р-рестовывай. Глядишь, по твоей собачьей милости, пятерик судья подбросит…

— Дурак, — устало сказал Артем. — И вот тебе мой совет. Проспись, а завтра с утра вали в милицию и во всем признайся. Глядишь, и не посадят…

Видимо окончательно протрезвевший, Степан как на безнадежно больного посмотрел на Артема.

— Что ж я — дурак, сам на себя петлю надевать?

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Артем. — Однако там еще лесхозовские на окарауливание остались и, возможно, тоже наткнутся на твою землянку. Так что если меня спросят — молчать не буду.

III

Локомотив сбросил скорость, мимо окон проплыли столбы с непонятными пассажирам номерами, остались позади пристанционные строения, веером разбежались отполированные до блеска разъездные пути. Наконец состав лязгнул буферами, протащился вдоль высокой платформы и остановился, выпуская из дверей суровых проводников — большей частью женщин. Станция Кедровое.

Верещагин дождался, когда проводница закрепит верхнюю, откидную ступеньку, и сошел на перрон. В руках он держал объемистую спортивную сумку, с какими обычно ездит командированный народ, и черный, с блестящими металлическими ободками и номерными замочками «дипломат». Верещагина никто не встречал, и, справившись у маячившей неподалеку дежурной, как лучше проехать к центру, он легко зашагал к автобусной остановке.

Настроение у следователя краевой прокуратуры Петра Васильевича Верещагина было превосходное. Ему только что исполнился возраст Иисуса Христа, а когда в тридцать три года ты строен, по-военному подтянут, модно, но не броско одет — от всего этого может подняться настроение даже у бирюка, а Верещагин никогда не был им.

Районные власти, как тому и положено быть, находились на центральном «пятачке». Райком партии, комсомол, народный контроль и райисполком помещались в трехэтажном кирпичном здании. Чуть справа, на дверях бревенчатого дома, обшитого «вагонкой», матово поблескивала вывеска прокуратуры, напротив — райотдел УВД СССР. Верещагин постоял немного, раздумывая, куда ему поначалу идти: в прокуратуру или к одноэтажному приземистому особняку с резными наличниками, и свернул к милиции. В первую очередь следовало познакомиться с заместителем начальника по уголовному розыску майором милиции Грибовым.

Грибов был на месте. Увидев на пороге кабинета незнакомого щеголеватого мужчину с шикарным «дипломатом» — сумку Верещагин оставил у дежурного, — он оторвался от какой-то схемы, которую старательно вычерчивал на листе бумаги, поднялся навстречу гостю.

— Верещагин, если не ошибаюсь?

— Да. Петр Васильевич.

— А я — Василий Петрович. — Он крепко тряхнул руку следователю и тут же спросил: — Что ж с вокзала не позвонили? Мы бы встретили.

— Пустое, да и размяться хотелось, — отмахнулся Верещагин и оценивающе, но так, чтобы этого не заметил майор, окинул его взглядом. Заместитель начальника по уголовному розыску, в отличие от следователя прокуратуры, был излишне грузен, пожалуй, лет на десять старше его, немного лысоват, и если бы не большие, почти квадратные кисти рук, на которых синели наколки, выдававшие в майоре бывшего моряка, его можно было бы вполне отнести к разряду чеховских героев, которые за двадцать лет спокойной работы до дыр просидели штаны, обзавелись садиком, огородом и кучей детишек, а по воскресным дням ходят играть в карты к точно такому же соседу.

— Кстати, — спохватился майор, — а вы что… с одним только дипломатом?

— Да нет, просто неудобно как-то было вваливаться с вещами. Я сумку у дежурного оставил, — улыбнулся Верещагин, которому сразу же, правда непонятно чем, понравился этот полноватый для своих лет милицейский майор.

— Где думаете остановиться? — спросил Грибов. — В гостинице или в служебном помещении?

— В гостинице. И если можно, то в том же номере, где жил журналист Кравцов.

— Хорошо. Тем более что комната до сих пор опечатана. Как он там, кстати? Наши-то поселковые врачи только руками развели, когда его в больницу доставили. Вот и пришлось переправлять в город.

Верещагин вздохнул.

— Вчера я разговаривал о главврачом. Тяжелое ранение в голову, до сих пор в сознание не приходил. Правда, операция прошла нормально.

— А мы вчера Шелихова хоронили, — как-то очень тихо сказал Грибов. — Замечательный был парень…

Верещагин внимательно посмотрел на майора. Он еще не знал, что собой представляет убитый несколько дней назад Артем Никанорович Шелихов, и если бы не столь тяжкое ранение столичного журналиста, вряд ли он был бы здесь. На это есть районная прокуратура, которая и должна вплотную заняться убийством.

— Как думаете сегодняшним днем распорядиться? — спросил Грибов. — Может, сначала в гостинице устроитесь?

— Да нет, — мотнул головой Верещагин. — Давайте съездим на место происшествия, введете меня в курс дела, затем надо будет собрать следственно-оперативную группу, наметим план дальнейших действий, а потом уж и в гостиницу.

— Хорошо, — согласился майор и, сняв телефонную трубку, вызвал машину.

Верещагин попросил, чтобы они проехали той дорогой, которой, предположительно, шли Шелихов с Кравцовым в трагический для них вечер. Грибов что-то сказал шоферу, молоденькому, видимо сразу после «дембеля» пришедшему в милицию парню, с чуть раскосыми глазами, выдававшими в нем аборигена этих мест. Тот кивнул, и газик запылил вдоль центральной поселковой улицы, направляясь к темнеющему вдалеке лесу, за которым расположился местный аэродром с небольшим, в несколько домов, поселком, где жили причастные к летному делу люди. Там, в осиротевшей без хозяина избе, замкнулась в непоправимом горе и Татьяна Шелихова. Вдова, которой едва перевалило за двадцать.

— Дежурная, — рассказывал Грибов, — показала, что из гостиницы они вышли что-то около десяти вечера. Кравцов еще сказал, что проводит немного товарища и тут же вернется. Попросил, чтобы она входную дверь не запирала.

Милицейский «газон» тряхнуло на рытвине, замолкавший было майор чертыхнулся, хмуро покосился на покрасневшего паренька с ефрейторскими лычками на погонах, опять повернулся к следователю.

— Дежурная также говорит, что Артем пришел к журналисту где-то около семи вечера. Он еще поздоровался с ней. Потом они спустились в гостиничный буфет. Выйдя оттуда, попросили у нее чайник и пару «приличных», как она сказала, стаканов и поднялись на второй этаж в номер Кравцова. Буфетчица подтвердила, что они взяли у нее отварную курицу, две бутылки минеральной воды и пачку грузинского чая.

— Это что, нечто прощального ужина? — спросил Верещагин.

— Как вам сказать… — пожал плечами майор. — Оказывается, Кравцов вместе с парашютной командой Шелихова был на последнем пожаре, видно, не все успел записать, и лично я предполагаю, что Артем пришел в гостиницу по его просьбе, чтобы доработать материал. Об этом, кстати, говорят и записи Кравцова с внесенными исправлениями, видимо сделанные в этот последний для Артема вечер.

Концовку фразы майор милиции Василий Петрович Грибов сказал как-то очень уж лично, и Верещагин невольно посмотрел на него.

— Что, вы хорошо знали Шелихова?

— Хорошо, — коротко ответил тот. Помолчал немного, потом добавил: — Я как-то книжку читал о комсомольцах. Так вот оттуда мне в душу фраза одна запала: «Такие люди, как Евгений Столетов, не должны умирать». И кажется мне, что сказано это об Артеме. Такие люди, как он, не должны умирать.

— Почему?

Василий Петрович молчал какое-то время, словно обдумывая ответ, потом сказал в настороженную тишину кабины:

— Мне трудно на это ответить, но если бы у меня вырос такой сын, как Артем, честное слово, я мог бы со спокойной совестью умереть — не зря, значит, с женой на этом свете прожили.

За окошком «газона» промелькнули окраинные домишки райцентра. По сторонам потянулся жиденький лесок, потом деревья стали толще, промелькнула березовая рощица, и, наконец, дорога пропала в густой тени кедровника, чудом сохранившегося среди прежних порубок. Водитель сбросил газ, проехал еще метров двести и остановил машину около дерева. Трава в этом месте была покрыта темно-бурыми пятнами, которые уводили в темноту бора.

Кедровник был густой, деревья вековые, в несколько обхватов, и поэтому неудивительно, что за любым из них мог совершенно свободно притаиться человек, стрелявший в Шелихова.

Кивнув Верещагину, чтобы тот следовал за ним, Грибов прошел метров сорок в глубь кедровника, остановился около двух свежесрубленных вешек.

— Вот здесь утром на следующий после убийства день шофером аэродромной службы был найден труп Шелихова. Стреляли из-за кедра, с расстояния в двадцать метров. Гильзы обнаружены. Первым выстрелом ранили в грудь, а когда Артем упал, добили выстрелом в затылок. В упор. Затем потащили в лес…