Валентин Пикуль – Наследники Ваньки Каина (сборник) (страница 34)
Глядя, как Михаил размешивает в чашке сахар, Лида сказала:
— Вчера Виталик письмо прислал. — Сказала и напряглась, ожидая ответной реакции мужа.
— Что же он пишет? — иронично хмыкнул Котенев. — Дают ему, наконец, свидание? Поедешь? Только скажи заранее, я позвоню, закажу билеты.
— Нет, свидания ему по-прежнему не дают, — Лида почувствовала, что начинает заводиться: почему Михаил иронизирует? Он равнодушен к ее страданиям, равнодушен к несчастному Виталию. Какая жестокость! — Я столько раз тебя просила, умоляла. — Губы ее начали кривиться и дрожать, хотя она старалась сдерживаться, — Неужели ты не можешь ему помочь? Или не хочешь? Сейчас даже церковников пускают в тюрьмы, проявлять милосердие к несчастным…
— Ну, знаешь ли! — Муж вскочил и начал мерять кухню шагами. — Связаться с валютой?! зачем ему надо было добывать эти грязные бумажки, чтобы перепродать их такому же нечистоплотному проходимцу, только иной породы.
— Как ты можешь? — с ужасом глядя на него, Лида прижала кончики пальцев к вискам. — Миша!
— Что, Миша? — уперев кулаки в бока, остановился напротив нее муж. — Что? Он опозорил нас! С какими глазами я должен отправляться к солидным людям на поклон и просить за него, тем более сейчас, в наше-то время? Что я скажу? Что мой близкий родственник, брат моей жены в тюрьме?
— Миша, не говори со мной так, пожалуйста.
— Ага, не говори, — распалился Котенев. — Ты, наверное, плохо понимаешь, на что хочешь меня толкнуть? Я должен трепать свое честное имя, поставив его рядом с именем осужденного преступника?
— Не смей так говорить о моем брате! — тонко вскрикнула Лида. — Слышишь? Не смей! Он просто несчастный человек!
— Вот как? — издевательски поклонился Котенев, — бедненький, несчастненький…
Сунув руку за отворот пижамы, он начал массироватьлевую сторону груди, плаксиво сморщив полнощекое лицо. — Пойми, я не могу, — тихо сказал Михаил Павлович.
— Не могу поставить себя в ложное положение, понимаешь? У меня ответственный пост, я долго и тяжело работал, чтобы добиться положения в обществе, и теперь вдруг всем станет известно, что мой родственник — валютчик. Да об его художествах надо молчать в тряпочку. Я же не возражал против посылок? Хоть каждый день посылай, отправляй все: икру, кофе, сигареты, туалетную бумагу, наконец. Но просить, уволь!
— Миша, я готова на коленях умолять. Ты мне скажи только, кто сможет решить все, я сама…
— Прекрати, — зашипел Котенев, тяжело опускаясь на стул. — Запрещаю тебе говорить на эту тему. Могу я хотя бы дома иметь покой? Или мне превратить собственную кухню в филиал приемной Верховного суда? Хватит!
Он звонко хлопнул ладонью по столу и ушел. Лида услышала, как скрипнули дверцы платяного шкафа — Михаил одевался. Значит, опять будет пропадать где-то до утра? Боже, нет никаких сил больше это терпеть, но и остановить его нет сил.
Не сказав жене ни слова, Котенев оделся и вышел из квартиры. К чертям, надоело! Разрыв вполне назрел, и бесконечные скандалы, слезы, просьбы за братца-дурака, вляпавшегося в историю с валютой, только ускорят его. Михаил Павлович и без того пережил массу неприятностей с этим делом и не раз ругал себя последними словами, что хотя бы краем позволил Виталию заглянуть в собственные дела — стоило тому только открыть рот на следствии и… Обошлось, слава богу, сообразил, дубина, что лучше сидеть за меньшее…
Спустившись вниз, Михаил Павлович сел в машину, включил мотор, чтобы немного прогреть его, и закурил. Сейчас, наверное, супруга рыдает на кухне, уронив голову на стол. Нет, к черту! Он плавно тронул с места. Отъехав недалеко от дома, притормозил у телефона-автомата. Набрал знакомый номер. Долгие гудки, потом щелчок:
— Алло?
— Танечка? — ласково пропел Михаил Павлович. — Я сейчас буду, минут через двадцать…
Знакомство Котенева с Татьяной Васильевной Ставич состоялось совершенно случайно. Отправляясь на очередное совещание к смежникам, Михаил Павлович не предполагал, что в этот день в его личной жизни произойдут изменения, со временем преобретшие характер необратимых. Когда ему представили Татьяну Ставич — нового экономиста у смежников, — Михаил Павлович только скользнул по ее лицу равнодушно-приветливым взглядом и одарил молодую женщину дежурной улыбкой. И тут же забыл о ней, вежливо кивнув и отойдя для разговора с главным инженером.
Второй раз они встретились тоже по делу — Котенев приехал отстаивать интересы своего объединения. Директор пригласил для разговора главного инженера и начальника планового отдела, вместе с которым пришла Татьяна Васильевна. Сидя напротив нее за широким и длинным столом в директорском кабинете, Михаил Павлович получил возможность приглядеться к новому экономисту — высокая грудь, красивые глаза, умело наложенный грим. Неброская, но очень привлекательная, уютная и располагающая к себе женщина. Однако Котеневу хватило ума понять, что она не из тех, кто готов на недолгие, ни к чему не обязывающие связи. Она не станет благосклонно принимать подарки-откупы при расставании, одновременно подыскивая новый вариант. Нет, она явно не из таких, и надо ли затеваться, топтаться вокруг и распускать крылья? Слава богу, пятый десяток разменял, повидал кое-что в жизни.
Месяц или два они не виделись — не было причин ездить к смежникам, и все ограничивалось телефонными звонками, а на проходивших на «нейтральной почве» совещаниях Ставич не присутствовала. К тому же в семье начались нелады, выяснилось, что Лида серьезно больна, и это просто подкосило Михаила.
Когда Лиду в очередной раз положили в больницу на обследование, Котенев промаялся несколько дней, потом решился и набрал номер служебного телефона Татьяны Васильевны. Растягивая слова, сбиваясь и ругая себя за нерешительность, Михаил Павлович пригласил ее поужинать. К его удивлению, она согласилась.
В ресторане он сунул метру четвертную и получил столик на двоих, заказал ужин и, — неожиданно для себя, — начал выкладывать Ставич все как на духу: пронеудачную женитьбу в молодости, долгое одиночество, счастливо обретенную Лиду и про ее ужасную болезнь, лишившую их надежды иметь детей.
Татьяна слушала не перебивая. Не кокетничала, не строила из себя черт знает что, а приняла его исповедь просто и естественно, словно они были добрыми знакомыми или случайными попутчиками, когда скорое расставание как бы усиливает порыв искренности. Она тоже рассказала о себе: недолгое и неудачное замужество, детей не было, разменялись, и живет теперь одна. Сама родом не из Москвы, дома остались родители, и вообще, ее жизнь — как у среднестатистической Марии Ивановны.
— Почему Марии Ивановны? — не понял Котенев.
— Я так называю обобщенный социальный портрет нашей женщины, — засмеялась Татьяна. — Знаете, однажды «Комсомолка» перепечатала заметку из «Ныосуик» о некоей средней американке Мэри Смит: рост, вес, длина юбки, доход более семнадцати тысяч долларов в год, свежие фрукты, покупки и так далее. Так вот, мой средний доход куда меньше, а покупательная способность рубля и доллара резко отличаются. Позволить себе купить при личное платье можно раз в три года, поскольку надо еще пальто, сапоги, плащ, надо есть, платить за квартиру, подоходный налог и тому подобное. А про свежие фрукты я вообще молчу. Поэтому и говорю о средней Марии Ивановне, имеющей небольшую квартирку и жестко экономящей на всем, вынужденной рукодельничать по вечерам, чтобы сохранять приличный внешний вид…
После того вечера они начали встречаться, тщательно скрывая это от всех. Через год Татьяна родила ему дочь. Михаил Павлович зарегистрировал ребенка на свою фамилию, но настоял, чтобы девочку отправили к родителям Ставич. Если выдавалась свободное время, они вместе ездили на машине проведать дочку, скрывая и от Татьяниных родителей, что не состоят в браке. Он видел, как двойственное положение тяготит ее, да и Лида о чем-то догадывалась, но не находил в себе сил оборвать семейные узы, а Татьяна терпела и не подталкивала его. Он умасливал ее подарками и деньгами, завалил роскошными игрушками дочь, а на душе день и ночь скребло — ну когда же ты, наконец, решишься? А тут еще посадили брата Лиды, занявшегося валютными операциями. Жена была просто не в себе, и он серьезно опасался за ее психическое состояние. Так и жил на два дома, разрывая сердце на части…
Татьяна встретила его в длинном черном халате с вышитой на груди фиолетовой розой. Поцеловав ее в шею и ощутив запах духов, он в который раз дал себе слово решиться переехать к ней окончательно.
— Поужинаешь? — Она подала ему тапочки.
— Нет, пожалуй, только чаю.
На кухне Котенев с удовольствием принял из ее рук чашку и почувствовал, что он дома, в тихой обители, защищающей от любых невзгод. Татьяна рассказывала о своих новостях, а он, мелкими глотками прихлебывая чай, наслаждался покоем.
Зазвонил телефон, и Михаил Павлович досадливо повернул голову — как некстати. Татьяна сняла трубку и, недоуменно подняв тонкие брови, сказала:
— Это тебя. Какой-то мужчина…
— Да, я слушаю.
— Извините за беспокойство, уважаемый Михаил Павлович, — голос был явно незнаком, — но не хотелось беспокоить вас на работе или дома. Поэтому пришлось позвонить сюда.
— Кто это? — поинтересовался Котенев. — Что вам надо?