Валентин Пикуль – Его Таврида (страница 44)
Ланской вел себя тихонечко, никому не мешая. Не грабил, не свинствовал, не гордился. Кажется, ему принадлежит честь изобретения на Руси первого коктейля: фаворит употреблял токайское в смеси с крепчайшею аракой и ананасовым соком. Но для постоянного возбуждения организма этого вскоре оказалось мало…
8. Ко всему привыкнем
Суворова в Казани не было – отъехал в Астрахань…
Прошка Курносов пошел на верфи, стал готовить корабли к спуску, чтобы сплавить затем вниз по матушке по Волге дивизию казанскую. Из газет было не понять, что затевается, но Марко Войнович, начальник Прошки, торопил парня, который и сам не желал в Казани задерживаться, влекло обратно – в Азов, к семье, к черным глазам Камертаб…
Ах, Казань, Казань! Не хотел мастер ворошить старое, но Данило Петрович Мамаев сам отыскал Курносова, смиренно просил хлеба-соли откушать. После войны простили вины ему, старик жил на покое казанском – лейтенантом флота в отставке.
– Спасибо, – отвечал Прохор. – Я кота вашего не забыл. «Умри, Базиль!» – и, помню, сразу он с лавки падал.
– Умер котишка мой, когда я каторгу азовскую отбывал. Не дождался хозяина, умер, бедненький.
Вспомнилась (может, и некстати) случайная встреча с его дочерью, муж пьяный в состоянии непотребном. Спросил:
– А зять-то ваш служит или гуляет себе?
– Повытчиком в канцеляриях здешних. Знать бы мне тогда, что в чины выйдете, я бы Анюточку за вас выдал…
– Ладно. Вечером забреду в гости…
Он приоделся. Мундир белый при жилете зеленом, рукоять шпаги обкручена серебряной проволокой. Был он при орденах, а отсутствие на руке пальцев укрыл перчаткой.
Анна Даниловна, увидев его, всплакнула:
– Одна утеха в жизни моей – деточки.
– У меня тоже, мадам, двое растут…
Мамаев сажал его за стол, велел стопку придвинуть ближе.
– Вот так и живем, – показал на часы. – Люди добрые службу кончили, по домам вернулись. А наш сокол, видать, до утра в биллиард играет, придет под утро – шатучий…
Не думал Прохор тогда, что еще станет нужен семье этой.
Марко Войнович был из далматинцев; на войне с турками проявил храбрость, свойственную всем южным славянам, но человек был неверный, каверзный. Он сообщил, что корабли, в Казани строенные, должны составить эскадру Каспийскую:
– Бакинского и Гилянского ханов будем строго наказывать, чтобы торговле с персами не препятствовали…
Прошка отплыл в Астрахань, доставив туда первый батальон солдат для Суворова. Адъютант полководца Аким Хастатов (из армян) привез парня на дачу Началово, что в двенадцати верстах от города. На огороде и в саду ковырялись солдаты – без кос и буклей, коротко стриженные. Хастатов провел Курносова в столовую, гудящую от множества комаров, для которых и день не помеха: крови жаждали! Под овальным портретом «Суворочки» сидел сам Суворов, поодаль от мужа обедала его жена, и Прошка сообразил: «Видать, не в ладах живут». Между супругами, разделяя их, вкушал пищу протопоп, навязанный стараниями Потемкина – к покаянию и умиротворению обоюдному.
– Сядь там! – указал Суворов мастеру и велел подать ему водки и каши. Затем сообщил, что Прошка из Азовского адмиралтейства переписан в Херсонское. – Вам, сударь, срочно велено к Днепру ехать. Таково от светлейшего ордером указано. Ныне плоскодонок уже не делать. Херсону фрегаты и линейные корабли строить. Светлейший уже в Кременчуге, не мешкайте…
Прошке повезло. Если бы не этот ордер Потемкина, пришлось бы плыть к берегам Гиляни, а там Ага-Мухамед-хан разбил русские корабли, вырезал матросов, а самого Марко Войновича императрица потом из плена ханского выкупала – за деньги!
Голубые поля льнов застилали дальние горизонты. Потемкин в дороге мрачно ругал Петра I:
– Указал бабам нашим ткать полотна по стандартам европейским, широким. А того не сообразил, что ткацкие станы, если широкие, в мужицких избах не умещаются, хоть на двор выноси! Загубил дело льняное. Вот и стала Русь заместо тканья искусного торговать с той же Европой льняным семенем. Жмем из него масло для лампадок божиих… А без льна – как? От пеленок младенчику до гробового савана во льны обертываемся. Ежели бы не лен, потели бы в рубахах иных. Да и флоту без парусов не плавать.
Через Брянск и Путивль светлейший ехал в Кременчуг, счастливый, что оторвался от двора и теперь можно пожирать чеснок сколько хочешь! Украина зашумела могучими дубравами, и оба они, Потемкин и Рубан, догадывались, что скоро здесь даже палок не останется – для флота растущего много потребно дерева!
– Запиши, Вася, – велел Потемкин, качаясь в карете на диванах. – Чтобы, ради лесов бережения, брали примеры с молдаван да валахов: они из плетней да глины мазанки строят.
Рубан подсказал, что плитняк на Ингульце дешев.
– Из него известь хорошую выжигают.
– Ты пиши, все пригодится. – Потемкин задремывал, снова пробуждался. – Солдат на работах пользовать, неделю в месяц отдых давая. За день земельных работ – пятачок, за день каменных – гривну. От этого, я чаю, прибавок в мясе им станется. Колодников же иногда следует водкой угощать, чтобы вконец не озверели. А водку кушая, о спасении души задумаются…
Средь глубокой ночи светлейший проснулся:
– Вася! О чулках запиши… нужны чулки дамские! – И, прильнув щекой к бархату дивана, заснул еще крепче.
Пока Екатеринослав строился, главным городом почитался Кременчуг, которым управлял хороший человек Иван Максимович Синельников, старый приятель светлейшего (и дальний родственник поэта Державина). Он сразу повез князя смотреть пороги Ненасытецкие: возле них уже основались новые селения – Войсковое, Николаевка, Васильевка; в аккуратно окопанных треугольниках цвели персидские розы. Над обрывом – беседка, где путников ждала закуска. Под ними грохотала стремнина, ворочая камни. Это место называлось в народе «Пеклом». Светлейший ел вишни, плевал косточки в водяную погибель…
– А чулки должны быть тончайшие, – вдруг сказал он.
Синельников не понял его, а Рубан записал. В округе Кременчуга волновались обширные сенокосы, цветущие табаки, пшеница с гречихой. С удочками здесь не баловались. В устье реки Псел рыбу вычерпывали из воды корзинами, из Омельника брали раков возами, в озерах рыба погибала от непомерной тесноты… Синельников докладывал светлейшему, что близ Херсона казаки стали ловить турок очаковских:
– Шпионят! Стамбул уже известился, что нами заложены пять фрегатов и линейный корабль «Слава Екатерины».
– Шила в мешке не утаишь. А пороги взрывай порохом, – указал Потемкин. – Ненасытец от сплавных бревен одни щепки оставит. Повели, Максимыч, инженерам своим фарватеры чистить, а судоходству быть… Запиши, Васенька, пока не забылось: Смирна, Ливорно, Марсель, Неаполь, Александрия в Египте.
– А это еще зачем?
– Херсону торговать с этими городами. Едем…
В дороге чуть было не разминулись с Булгаковым, который занимался разграничением земель. Яков Иванович сказал, что его здесь приняли за важную персону, прошеньями засыпали.
– О чем просят-то? – спросил Потемкин.
– Простые люди земли хотят. А баре беглых ищут.
– Землей всех оделю. А беглых не верну…
Он достиг зенита могущества, и зависть уже не касалась его, ибо нет фонаря, который бы смел завидовать солнцу. Зато ненависть крепостников к Потемкину усиливалась: «Он, зверь ненасытный, наших беглых в степях по хуторам попрятал, цацкается с ними, воли дал людям. Или новой пугачевщины захотел?..» Крепостные бежали теперь не в скиты керженские, не в камыши за Иргизом прятались, а шли, кто таясь, кто открыто, в Новую Россию… Жирная и громадная, земля лежала еще впусте, ожидая зерна и влаги. Воды не хватало, казаки стреляли залпом в пересохшие колодцы, после чего вода в них снова являлась (это секрет старый, еще от персов)… Потемкин велел кучеру:
– А теперь гони – прямо на Херсон!
Был ли Херсон? Что-то не видно еще Херсона… Ливорнский пудель Черныш первым спрыгнул на берег, обнюхивая незнакомую землю. Аксинья вела детей за руки, оглядываясь:
– Азов хоть городом был, а тут что?..
Контр-адмирал Клокачев размещал всех прибывших на военном форштадте, солдаты отрывали землянки, возводили хибары из глины с камышом, а всю древесину забирала корабельная верфь, работавшая и галдевшая с утра до ночи…
Аксинья Федоровна не могла опомниться:
– Гляди, и ноздри тут рваны, а на лбу знаки.
– То колодники, – объяснял Прошка. – Тоже люди.
Херсон пробуждался по солнышку: хочешь не хочешь – вставай и берись за дело. Одно спасало: что ни день, то пятачок, а на три копейки сыт будешь, еще на вино останется. Иван Абрамович Ганнибал был в строительстве главнейшим, всем своим неславянским видом внушая к себе пристойное уважение. Если кто не боялся арапа, то боялся палки его. Клокачев ведал работами на верфях. С удовольствием обозрел он стать жены Курносова: женщина за эти годы раздобрела, истомилась в разлуках, в ней было много привлекательного для мужского глаза.
– Где взял такую, Прохор Акимыч? – спросил адмирал.
– Янычарская. Пять рублей стоила.
– Крестил-то ее во Христе кто?
– Ушаков Федор. От него и отчество у нее.
– Так я его знаю. Через Босфор не привелось ему пронырнуть. Ныне он на Неве придворными яхтами командует…
Клокачев умел ладить со всеми. А тут кого только не было: сербы, греки, черногорцы, мадьяры, цыгане откуда-то наехали, запорожцы шинков понаставили, раскольники об истинной вере возвещали. В этом Вавилоне работали, дрались топорами и целовались по пьянке, все проклинали и все делали!