Валентин Никора – Белые цветы Эйроланда. Хроника первая (страница 11)
Тоскунел напевал про себя модную песенку, про то, как обидно быть чёрным котом, и уже не злился. Все эти переходы измотали его до такой степени, что время от времени накатывала волна полного равнодушия. И юноша уже даже находил своеобразное удовольствие в этом походе. После некоторого отупления, когда от усталости мозги отказывались работать, а время проваливалось в пелену забвения, приходило просветление.
Парень словно бы просыпался где-то посередине дороги, и чувства его становились острее. В эти мгновения юный маркграф ощущал прилив сил. Он хотел свернуть горы, найти хордорских колдунов, что погубили его семью, и придушить собственными руками.
Тоскунел даже периодически размышлял о том, какой участи достойны эти жалкие убийцы. Рубить им головы – слишком много чести. Жечь на костре – тривиально. Посадить на кол – кровожадно. Но что-то нужно было придумать. Эта казнь должна быть мучительной, но с легким оттенком изящества…
Эти мысли долго еще бродили в молодой, буйной голове. Тоскунел представлял, как он грациозно взмахнет мечом и отрубит главному врагу голову. Битва остановится. Рыцари враждующих сторон непременно зааплодируют, снимут в почтении шлемы и склонят головы, принося вассальскую присягу.
Ах, мечты! Кто никогда не жил ими, тому трудно понять, какой восторг наполнял в эти минуты душу маркграфа.
А дорога петляла: то отдалялась, то возвращалась к реке. И впереди черной громадою рос лес. Издали он казался спящим великаном, и от него веяло жутью.
А душу Ихтиса рвали химеры сомнений. Ведун даже порывался малодушно прервать поход, или свернуть в обход. Черные мысли не давали ему покоя. Сердце ныло, рвалось в обратный путь, в Гэдориэль, к Лиссе.
«Вся моя жизнь – это лишь блуждание по лабиринтам мысли. – думал Ихтис, и от этого ему становилось лишь хуже. – В моей судьбе практически нет событий. Я всегда вел и спасал других, боролся с чудовищами разума. А на личную жизнь времени так и не осталось. Это хорошо видно со стороны. Да, медленное и мучительное взвешивание каждого шага, каждого поступка на весах нравственности сделало меня в глазах окружающих нерешительным, каким-то скользким и обтекаемым. На самом же деле, я каждый день боролся с собственными страхами и в нужный момент всегда мог пожертвовать жизнью.
Впрочем, если быть честным, то я ведь знал: кому суждено сгореть, тот не утонет. Моя храбрость не стоит и ломаного гроша. И вот пришло время последнего экзамена…
Боги, кажется, я трушу, как школьник, как воришка, впервые залезающий в окно чей-то усадьбы. Ну почему я не взял этого дохлого сопляка за шкирку и не поволок силою?!… Впрочем, о чем это я? Судьбу не обмануть. И Кармэцвельский лес не обойти. Никогда! Я знал об этом всегда. Это видение приходило ко мне не единожды.
В детстве я думал, что вырасту и просто не пойду в это проклятое место. Нет, это даже больше, чем долг, выше, чем судьба. Это – предначертание! Тоскунел должен дойти до Нилрема!
И сегодня, не смотря ни на что, он обязательно покинет пределы этого леса. Иначе ведь погибнут все. И Лисса… Да, я готов отдать жизнь за свою жену. К черту долг! Плевать на судьбу, но я не могу допустить, чтобы какой-то вонючий хордорец перерезал Лиссе горло или плюнул в неё ядовитой стрелой.
Да, ради её жизни стоит умереть. Но, боги, как, все-таки, страшно умирать!»
Ведун сильно хотел остановиться, упасть лицом в траву и разрыдаться. Его преследовала навязчивая мысль, что он шел на верную гибель, и ни заклятия, ни заговоренная одежда, ни меч – не спасут. И все-таки, ведун был мужчиной.
Сейчас, приближаясь к месту, которого он боялся всю сознательную жизнь, Ихтис чувствовал в коленях слабую дрожь.
Вот он уже маячит, Кармэцвельский лес. Еще не поздно свернуть.
Глава 13. Кармэцвельский лес
Над Кармэцвельским лесом клубилась мгла. Ночь окутывала деревья влажным туманным покрывалом. Черные силуэты вечнозеленых и желтеющих великанов стояли молча, чуть поскрипывая. Ветер прогуливался лишь по верхушкам, но и он был вялым, сонным.
Над чащобами, точно живой, завис страх. Он плыл поверху, стелился легким туманом под ногами. И путники вздрагивали при каждом сильном шорохе.
Где-то проснулся филин. Небо наполнилось трепетом ночных птиц. Кое-где зажигались зеленые огоньки голодных глаз. Да, бродить по ночному лесу – сомнительное удовольствие.
Спины идущих были напряжены. Ихтис вытащил из-за плеч свой меч и отдал кинжал Тоскунелу. Но маркграф чувствовал, что ощущение беды росло в нём, точно снежный ком, летящий со склона горы.
Дворянин – выше страха! Но Тоскунел чувствовал, как липла к телу исподняя рубашка. И в сотый раз юноша проклинал и свою доверчивость, и Хранителей Мудрости, и Нилрема, который не мог вовремя притащить свой дурацкий меч в столицу.
«Проклятый старик! – злился маркграф. – Каким местом он, вообще, думает. Тут на кон поставлены судьбы мира, а он и в ус не дует!»
Тоскунел запнулся, подавился криком.
Ихтис мгновенно обернулся, оценил ситуацию и ничего не сказал.
А маркграф вдруг неожиданно вспомнил, что во сне, еще в Гэдориэле, видел он какого-то деда на драконе.
– Слышишь, – прошептал Тоскунел, – а Нилрем с белыми волосами и длинной бородой?
– Да. – ответил Ихтис. – И еще с филином на плече. А что?
– Да так. – пожал плечами парень.
Где-то совсем рядом щелкнули ветки. Опять призывно ухнул филин. «Уж не Нилрема ли?» – подумал Тоскунел.
И вдруг деревья ожили. Их стволы зашевелились, встряхнули кронами и принялись со скрипом вытягивать корни из земли. А из-под коры прорезались сотни любопытных глаз.
Это наступила полночь.
– Бегом!!! – заорал Ихтис. – Не отставай. Вррремени осталось совсем немного!
А маркграфа накрыла волна странного чувства: восторга собственным ужасом. Логически этого не объяснить. Просто паника имеет над людьми магическую власть. И если человек постоянно испытывает это чувство, то через какое-то время привыкает к нему, даже начинает находить в нём своеобразное наслаждение. Ужас из навязчивого кошмара перерастает в удовольствие, он щекочет нервы, превращается в развлечение, но потом, когда сознание попадает в эти сети, человек уже не может адекватно реагировать на происходящее. И когда появляется смертельная опасность, он остается вялым: ожидание кошмара истощило его. И тогда тело цепенеет.
Тоскунел тупо глядел в одну точку, и не мог сбросить пелену наваждений. Он слышал шелест и топот, глухие гортанные голоса, но звуки долетали до него точно из-за стены: они были приглушены, точно все это происходило не здесь, не с маркграфом, а где-то далеко, может быть, даже во сне.
Ихтис обернулся и моментально все понял. Не даром же он был ведуном.
А Тоскунел стоял, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. И в глазах его металась паника.
Ихтис со всей силы влепил парню пару пощечин, отчего щеки маркграфа запылали, но зато вернулась трезвость ума:
– Больно же! – рявкнул Тоскунел.
– Бегом!!! – повторил приказ ведун. – А не то больнее будет!
К путникам отовсюду уже тянулись лохматые и костлявые лапы чудовищ. Пни и коряги подкрадывались сзади: они двигались все быстрее.
Ихтис уже сталкивался с оживающими деревьями. Еще на заре своей юности. Это было в Ваддаэйре. Было там местечко со странным названием Город. Город – и всё. Вот там-то все подчинялось духу проклятия. Ведун потерял там часть своей жизни, но получил взамен опыт и знания. Главное сейчас было понять, кто именно манипулирует лесом, какой из смегоарловых приспешников.
Единственное, о чем жалел Ихтис, увлекая Тоскунела вперед, – о потерянном времени. Окажись у них в запасе еще пара часов, и они вышли бы из леса, а там было бы легче. Но если бы путники остались ждать до утра, то ожившие чащобы не пропустили бы их. И тогда Тоскунел не успел бы получить свой меч.
Что ж, так устроена жизнь: всегда приходится чем-то жертвовать…
Синяя, явно колдовская, молния вспорола небо. Там, среди звезд, кружил дракон. Создавалось такое впечатление, что он кого-то ищет, высматривает среди деревьев. На спине ящера сидел человек в черном плаще. Тот самый, что появлялся во сне с Лютобором. Нет, Тоскунел не видел этого, но почувствовал.
И взметнувшийся ветер смерчем прошёлся вдоль деревьев.
Ихтис, увидевший в небе врага, упал наземь и увлек за собою маркграфа:
– Тихо!
А деревья принялись тузить друг друга. У них, видимо, начались молодецкие забавы.
«Черное разговенье. – подумал Тоскунел, затаив дыхание. – Что же они едят после поста? Уж не маркграфов ли? Очень бы мне этого не хотелось».
Дракон сделал еще пару кругов.
– Не смотри. – прохрипел ведун, уловивший желание Тоскунела. – Может, и не заметят.
– Трэйк дурак! – раздались сиплые смешки дерущихся деревьев. – Вырядился как кукла!
«Что-то у них все, как у людей». – поймал себя на мысли маркграф, и вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за пятку.
– А я поймал чужинца! – раздалось радостное восклицание. – Ай да я, ай да Кармэцвельский сын!
Тоскунел хотел вскочить, но рука Ихтиса сжала его плечо:
– Терпи!
Дракон сделал последний круг, и начал подниматься вверх. Ураган, поднятый его крыльями, стих.
А бедный маркграф почувствовал, как зубы прокусили его сапог и впились в плоть. В пору было заорать: ведь живьем жрали, но парень понимал, что выдай он себя – и дракон вернется.