Валентин Маслюков – Жертва (страница 37)
— И вообще пойди прочь. Чего уставился, мне нужно одеться, — сказала Золотинка, развивая успех.
Волчьи губы скривились, складка пошла по зубам назад — волк то ли оскалился, то ли ухмыльнулся, изобразив улыбку, и потом отступил в заросли, где остался, приметный между ветвей. Кажется, он подглядывал, зачарованный обнаженной плотью, — мельканием влажных рук, гибким извивом стана, подглядывал он, когда девушка натягивала шаровары и прыгала на одной ноге. Однако Золотинка не решилась испытывать судьбу и гнать зверя еще дальше, а старалась, напротив, не торопиться, чтобы не выдавать страха, потому что не знала, что делать дальше.
Не успела она одеться, как волк покинул заросли.
— Ты оборотень, — сказала Золотинка.
И он кивнул вполне отчетливо.
— А я волшебница Золотинка. — Это было, наверное, не слишком большое преувеличение. — В вашу глушь я забрела так… посмотреть.
Но оборотень, похоже, не очень-то доверял этой деланной беззаботности и не спускал с Золотинки глаз. Жутких размеров зверь, такой и быка завалит.
Нащупав в реке рыбину побольше, она повела пястью — так, с важным помаванием рук значительнее получалось и наглядней. Большая пеструшка пробила в брызгах водную гладь и выскочила крутой дугой, чтобы шлепнуться, подпрыгивая, под самые волчьи ноги.
Зверь вздрогнул кожей. И вдруг — плюхнулся на брюхо. Пополз, перебирая лапами и задирая вверх морду. Девушка молчала. Подобравшись ближе, подобострастно извиваясь на брюхе, он лизнул носок туфли.
— Ты готов мне служить, — вывела заключение Золотинка. Она не забывала и об осанке — достаточно величественной на этот случай.
Оборотень кивнул раз-другой и снова лизнул туфлю.
— Ну что ж, служи! — великодушно разрешила Золотинка. Выбирать-то особенно не приходилось: лучше было принять сомнительные услуги лесного разбойника, чем прямо, без разговоров очутиться у него в зубах. — Рыбу ешь, твоя рыба.
Голодный, он не ожидал второго приглашения, и девушка опять поежилась. Матерый зверище ростом Золотинке в пояс, чавкая, роняя слюну, принялся пожирать улов. Когда он переступал, в холке выпирали суставы, на запалом животе ходили ребра. Но лапы… широкие лапы с огромными черными когтями жестоко вонзались в нежное тело рыбы и рвали его клочьями.
— Что ж, теперь служи! — молвила Золотинка, когда все было съедено — с потрохами.
Несмотря на подобострастные ухватки зверя, она нисколько не заблуждалась относительно подлинного его существа и, по правде говоря, опасалась всякой заминки, которая могла бы поставить под вопрос не устоявшиеся отношения. А волк понимал службу как-то по-своему, он дошел до края прогалины и требовательно оглянулся. Золотинка тотчас же поняла, что это не приглашение, а нечто большее.
— Хорошо пойдем, — сказала она, покоряясь обстоятельствам.
Часто оглядываясь, волк повел ее прежней мощеной дорогой. Какой-нибудь час спустя они поднялись на плоскогорье, последний раз далеко-далеко показалась за лесом великая река и снова пошла дремучая пуща с неохватными дубами, липами, ясенем и ореховым подлеском. Все чаще встречались и кости: проломленные черепа, вросшие в землю, распадающиеся останки. Золотинка старалась не выказывать ни удивления, ни страха и почти не вздрагивала случайно попадая ногой на обломок ребра — серый ее проводник оглядывался пристальным и пытливым взором, словно проверяя ее на слабость.
Здесь было царство волка: попадались старые и свежие следы с когтями, но ни одного копыта, ни одного отпечатка человеческой ноги. Волчьи следы сбегались в тропу, тропа вывела к заросшей мелколесьем поляне. За молодым березняком и малинником выглядывал старый, посеревший от времени частокол, а за ним крутая тростниковая кровля. Распахнутые до половины ворота ушли в репейник и покосились. Обширный двор перед высоким каменным домом зарос выше головы крапивой и в этой чаще тянулись узкие кривые тропинки. Мелко истоптанная земля, остатки сухого помета, раздробленные кости.
Следы запустения, как трупные пятна, отметили большой, когда-то ладный дом неравномерно и прихотливо. Сложенные из дикого камня стены казались совсем крепкими, толстая кровля из темного тростника сохранилась на диво, хотя и поросла мхом. А окна стояли в разнобой: иные были закрыты ставнями, иные посверкивали неправильных очертаний слюдяными оконницами. А те, что брошены были настежь, разрушились — многолетние сквозняки, нахлестанные дождем ветры, метели выбили слюду, обнажив перекошенные свинцовые переплеты. И летом и зимой оставалась нараспашку дверь и, видно, уж не проворачивалась в ржавых петлях. Загнил порог, плесенью цвели в сенях половицы. Сыростью и тлением несло из отверстого зева двери. И застоявшийся запах псины. Жужжали жирные отъевшиеся на падали мухи.
— Зачем ты меня сюда привел? — сказала Золотинка, подозревая самое худшее. — Нечего мне здесь делать. — Она обернулась на ворота — волк перехватил взгляд.
Прихрамывающим шагом он возвратился вспять, стал на пути и ощерился самым немилосердным образом.
«Ага! Обратно меня не пустишь!» — сообразила Золотинка. Но догадка ее, прямо скажем, не многого стоила.
— Ты здесь живешь? — сказала она вслух.
Оборотень кивнул.
— Мне здесь не нравится. Здесь воняет.
Волк не освобождал прохода, но как будто задумался и даже понурил голову в неразрешимой потребности объясниться. Потом вздохнул, как будто, встряхнулся и выразительно мотнул головой, призывая волшебницу за собой. Они обогнули дом и, миновав хозяйственный двор с давно развалившейся телегой, перед которой валялись в оглоблях растасканные лошадиные кости, вступили в сад, совершенно заглушенный крапивой, бузиной и волчцом. Под старой полузасохшей грушей волк огляделся и обозначил место. Но рыл он землю не долго, а возвратился с Золотинкой в амбар, где показал ей липовую лопату с проржавевшей оковкой.
Пришлось, однако, прокопать порядочную канаву прежде, чем лопата звякнула и в земле обнажилось донышко опрокинутого горлом вниз кувшина. Напрягаясь спиной, Золотинка вытянула неимоверно тяжелый сосуд и не успела его поднять, как завязанное смоленой тканью горло прорвалось и под ноги неудержимым потоком хлынуло золото, серебро и медь.
Тут были готовизна — должным образом отчеканенное золото, ходячая монета, и узорочье — золото в украшениях, — все вперемешку. Но одного взгляда хватило Золотинке понять, что волшебного камня нету. Остальное ее занимало гораздо меньше.
— Да, — сказала она, разочарованная в глубине души, — богатство нешуточное.
Воспаленные глаза оборотня бегали, когда он оглядывал рассыпанные в земле разномастные монеты. Тут попадались и стертые, самые редкие, серебро отличной чеканки, были тут двойные гроши последних Любомиров и даже Святовита. Было узорочье с потускневшим, безнадежно потухшим жемчугом.
— Так ты, значит, хотел, чтобы я выкопала для тебя клад?
Нет оборотень хотел не этого. С некоторой заминкой он признал, что ожидал от волшебницы совсем не этой услуги.
— Зачем тебе деньги?.. Или ты хочешь, чтобы я взяла себе? Половину?.. Всё?..
На этот раз она не ошиблась. Всё, подтвердил оборотень.
«Чем же я должна заплатить?» — задумалась Золотинка. Ответ, конечно же, лежал недалеко.
— Хочешь, чтобы я тебя расколдовала? Чтобы обратила человеком?
Да! Да! Да, черт побери! Это было застарелое, как язва, мучительное желание волка.
— Но, дружок мой! — воскликнула Золотинка укоризненно. — Как же я это тебе устрою, если ты не приведешь мне пару, образец, с которого ты скинулся волком?
Матерый оборотень взвыл и бросился на брюхо, извиваясь среди монет. Снова он принялся лизать туфли, подвывая и задирая морду, чтобы поймать благосклонный взгляд. Черный колдун, несомненно, попал в беду: он безнадежно потерял пару и обратное превращение было для него невозможно. Должно быть, он понимал это не хуже Золотинки и, однако, ждал чуда. Нимало, впрочем, не подозревая с какой сомнительной волшебницей имеет он дело. Вряд ли Золотинка сумела бы обратить оборотня человеком, даже если бы пара имелась налицо и точно такой же седой волчище ждал где-нибудь в клетке или в подполье.
— Ну, будем думать, — неопределенно сказала Золотинка, не трудно было догадаться, что опасно лишить старого негодяя надежды. Поворачиваясь по необходимости спиной, она каждый раз чувствовала на затылке давящий взгляд убийцы. Сейчас он извивался во прахе, но униженное раболепие негодяя нисколько не обманывало Золотинку.
В скором времени она получила возможность убедиться, что оборотень твердо положил не выпускать ее с пр
— Но мне нужно есть! — озлилась она, шлепнув волка по седому загривку. — Я иду к реке наловить рыбы!
К реке он ее пустил, наелся рыбы и сам, от пуза, и привел пленницу обратно, ступая следом шаг в шаг. Одно утешение нашла Золотинка: в заброшенном доме можно было оградиться от утомительного внимания волка. Кое-где сохранились засовы, иные двери можно было припереть — великое дело человеческие руки! Матерый зверь беспомощно останавливался перед преградой. Тогда он ходил вокруг дома, поглядывая на развалившуюся трубу, откуда вился дымок.