Валентин Маслюков – Тайна переписки (страница 45)

Однако, как вскоре выяснилось, дело было не только в цветах. Медленно мимо Саши проплыла белая «Волга», и человек, сидевший рядом с водителем, бросил на Сашу взгляд. «Волга» катила за девушками вдоль тротуара, отпустив их вперед метров на тридцать. Саша видел сквозь заднее стекло, как человек переговаривается по радиотелефону — не выпуская трубки, оглянулся. Значит, Трескину доложили. Доложили ему, что Людмила парня отшила. Или, возможно, пробросила — последнее было бы точнее и ближе к истине. Когда Саша ускорил шаг и обогнал машину, никто не пытался ему препятствовать.

Безмятежно переговариваясь, девушки остановились, а машина где-то пропала, затертая загромоздившими улицу туристскими автобусами. Люда невзначай оглянулась, отчужденный взгляд ее скользнул по Саше, она шепнула что-то подруге, и они пошли дальше, оставив намерение ждать троллейбус. Стало понятно, что Люда не слишком уж хорошо владеет собой, и это как будто давало ему шанс.

Но мешала подруга. Подруга страшно ему досаждала, и все же тянуть он уж больше был не в силах — неопределенность становилась мучительна, он ринулся вдогонку:

— Люда!

Даже со спины заметно было внезапное, резкое действие, которое этот вскрик оказал на девушку, она остановилась.

— Мне нужно поговорить с вами!

— О! Я пойду! — всполошилась подруга.

— Катя, стой! — хватила ее за руку Люда.

— Я только расскажу вам, как все получилось, расскажу только, — заторопился Саша.

— А если я не хочу знать? — враждебно отозвалась Люда. В голосе ее звучала свойственная возбуждению дрожь.

— Не оправдываться — только рассказать! По порядку. Как есть. Прошу вас — ничего больше…

— А если я не хочу знать? Имею я право не знать? Мне, может, так удобнее — не знать! — Несмотря на ожесточенный тон, который требовал такой же резкой, размашистой жестикуляции, она цепко держалась за подругу. — Что вы хотите рассказать? Ничего этого не существует, вам понятно? Не было этого! И я знать не хочу то, чего не было и не существует! Не такая уж это прихоть — не знать. Это мое право!

— Да, — покорно прошептал Саша.

— И я прошу: не подходите ко мне! Ничуть я не сомневаюсь в ваших намерениях, только прошу: не подходите! Ни с какими намерениями! Ничего я против вас не имею, только не подходите! Понятно?

— Да, — бессмысленно проговорил Саша.

— Оставьте меня в покое! Я ничего не хочу, и этого достаточно. Мне вполне достаточно и того, что мне ничего не нужно — ни объяснений, ничего!

— Да…

Внезапно она замолкла и посмотрела на Сашу. Самую чуточку по-иному, чуть дольше, внимательнее посмотрела и увидела, что он не в состоянии защищаться. Руки упали, и букет повис, как веник. И она сдержалась, она молчала, меняясь в лице, в лице отражались те же чувства, но она молчала. И ей понадобилось сделать еще одно усилие над собой, чтобы сказать:

— Не обижайтесь. Я не думаю… постараюсь не думать о вас плохо. Но я не могу вас видеть. Вот и все.

— Да, да, — деревянным голосом сказал Саша. — Я понимаю. Совершенно верно. Я вас хорошо понимаю. Да.

Подруга попробовала высвободиться, но стесняющего ее захвата одолеть не смогла — пришлось бы бороться, чтобы растиснуть безотчетно сжатую руку Люды.

— А цветы? — сказал Саша, обнаружив у себя букет. — Право… возьмите… без всякого…

Люда глядела на розы в глубоком потрясении, словно вопрос этот требовал от нее непосильной сосредоточенности. Казалось, она никогда не очнется… как вдруг лицо ее исказилось, вскинув ладонь, чтобы заслониться, она произнесла оглушенным голосом:

— Нет, это слишком.

Брезгливо отшатнувшись, Люда пошла прочь. Подруга замешкала лишь на мгновение — испытывала она потребность выразить взглядом сочувствие, мерещился в этом взгляде вопрос и некое сожаление… Был это только миг.

И вот Саша был уничтожен бесповоротно. Но несмотря на это, из всего, что наговорила Люда, в памяти уцелели нечаянным образом только две фразы: «не обижайтесь» и «я не думаю о вас плохо». Едва ли после всего, что Саша уже совершил, можно было считать за труд задачу немножечко переставить слова так, чтобы они звучали сорвавшимся невзначай признанием: «я думаю о вас хорошо». Между тем и этим — думаю — не думаю — лежала, если признаться, бездна. Но бездны существуют лишь для того, кто склонен в них заглядывать.

За мостом Люда села в троллейбус, но Саша не собирался ее преследовать. Вместо того, чтобы гоняться за Людой, он вернулся к себе на улицу Некрасова, прошелся по дворам, где примерно предполагал дом Люды, и в самом деле нашел здесь «Волгу» — ребята Трескина тоже не зевали. Водитель околачивался возле машины; недолго выждав, Саша приметил и второго человека — не сложно было сообразить, из какого подъезда он вышел. Охранник, не закрывая дверцу, сел в машину боком и взялся за радиотелефон. Потом они уехали.

Саша решился войти в подъезд и начал подниматься, останавливаясь и осматривая двери. Скоро он понял, что мистическое волнение обманывает его. Стоило представить себе Люду, и он ощущал сердцебиение, мнилось ему наитие, способность прозревать сквозь стены. Однако он заблуждался и в одном, и в другом случае, это вскрылось с непреложной очевидностью на пятом этаже — Люда жила здесь. В маленьком тамбуре, объединявшем две квартиры, стояла на полу пластмассовая корзина с огромным букетом роз.

От Трескина, понял Саша.

В тесном закутке, рассчитанном только на то, чтобы пройти туда и сюда, застоялся приторный эфирный запах; махровые бутоны источали его каждым из сотен и тысяч розовых, белых, ярко-красных, крапчатых лепестков. Опавшие лепестки лежали вокруг голубой корзины на полу, истонченные края их слегка потемнели и съежились. Чудилось, что к тяжелому цветочному аромату примешивается сладковатый дух тления.

Саша положил пять своих тощих розочек к порогу, выключил свет и, выходя на лестницу, прикрыл дверь, чтобы мальчишки, если случится такая напасть, не испоганили Людины цветы.

Он спустился лифтом и на первом этаже, когда створки разъехались, столкнулся с Трескиным, который как раз наладился войти. Неприятная встреча откровенно поразила Трескина. Саша вышел, а Трескин повернулся за ним и упустил лифт.

Одинаково набычившись, одинаково держали они в карманах руки. Откинув в стороны полы пиджака, став от этого еще шире, обнажил белоснежную грудь со строгим, несколько даже траурным галстуком Трескин; Саше нечего было противопоставить этому отглаженному великолепию, но и он внушительно расставлял врозь локти. Не зная, что говорить, не решались они и разойтись. Что-то удерживало их друг возле друга.

— Что ты ей сказал? — спросил вдруг Трескин, обращаясь к Саше вскользь вдоль спины.

Саша пожал плечами. Трескин понял, вздохнул и немного погодя заметил:

— Да, что тут скажешь…

Снова пришел лифт, они посторонились, пропуская женщину.

— А со мной не говорит, — признался вдруг Трескин.

И так это прозвучало человечно, несмотря на все, что в действительности их разделяло, что вздохнул в свою очередь и Саша, испытывая сильнейший соблазн ответить чем-нибудь дружеским, чем-то таким, что стало бы примиряющим признанием их одинаково глупого и жалкого положения.

Он сдержался и молча повернул к выходу.

— А сюда не ходи, — крикнул вослед Трескин, — скажу ребятам — кости переломают!

38

Несчастье было столь велико, что когда Люда оправилась от первого потрясения и попыталась понять, что же она в действительности испытывает, попыталась опознать среди взбаламученных чувств отдельные ощущения, она обнаружила, что ничего определенного, кроме тяжести и стеснения в груди, не чувствует. Было бы легче, если бы она могла сказать про себя, что оскорблена, но этого не было. Должна была она испытывать стыд, но и стыд ее оказался какой-то вымученный. Она не находила в своей душе ничего такого, что можно было бы описать общепринятым словом. Жгучая обида, которая охватила ее в ту несчастную ночь, обратилась не вовне, не на людей и обстоятельства, а внутрь себя. Горячечная буря прокатилась опустошением и ушла, ничего за собой не оставив.

Но отсутствие чувств само по себе создавало мучительное по своему характеру ощущение пустоты. Пустота была там, где прежде предполагалось наличие гордости, самоуважения, способности к переживанию — предполагалась личность. Пустота эта странным образом сочеталась с тяжестью. Прежде Люда различала в себе богатство красок и оттенков, теперь остались два цвета: белый и черный. Белый был пустота. Черный — тяжесть.

Она не находила в себе потребности и даже простой возможности что-либо осмыслить. В конце концов, произошло еще не самое худшее из того, что вообще могло с ней случиться, — ее не стало и все тут. Ее не было. Она ощущала свое несуществование. Для того, чтобы осмысливать, просто для того, чтобы возвращаться к ощущениям памяти, нужно было бы для начала быть. Возвращение чувств неизбежно отозвалось бы острым приступом боли. Она боялась боли, потому что не знала, хватит ли у нее сил вынести эту боль с достоинством.

Она научилась избегать мыслей о Трескине, дома не подходила к телефону. А если Трескин попадался ей на пути, то не бежала прочь, а проходила сквозь Трескина, как сквозь пустоту, потому что и сама была пустота. А он не понимал этого и пытался заговорить.

Столкновение с Сашей впервые после гостиничной ночи причинило ей настоящую, резкую боль. Саша застиг ее врасплох; Трескин преследовал неотступно, про Сашу она почему-то думала, что он никогда уже не появится. Несколько дней, прошедшие после несчастья, были для нее бесконечным сроком, беспредельность эту Люда распространяла и на будущее. Трескин бесконечно ее преследовал, Саша бесконечно отсутствовал, она не задумывалась, почему так, она вообще не имела мыслей и все принимала как данность. Юра, которого она любила, распался на Трескина и на Сашу, соединить их было невозможно; присутствие одного означало отсутствие другого. Несчастье как раз и состояло в том, что никаким усилием воли нельзя уже было собрать Юру заново. Ту часть Юры, которая была Трескиным, она знала, но не любила, а ту часть, которая была Сашей, любила, но не знала.