Валентин Маслюков – Погоня (страница 67)

Похоже, он готов был отступить… когда бы нашелся способ. Беда в том, что ничего путного на ум не приходило и никто из множества с ужасом, со злорадством, с отвращением внимавших ему людей не способен был тут Рукосилу помочь. Едва ли можно было считать помощью прямолинейные выходки Деруи, которые побуждали к отпору.

— Ну! — вскричал Рукосил, озлобляясь. — За чем дело стало?

— Веревки нет! — с мрачным спокойствием сообщил рыжебородый дворянин в желтых чулках.

Едва ли он успел подумать о последствиях язвительного ответа. Но если это было и легкомыслие, нечаянное движение души, лишь отчасти подсказанное мужеством и возмущением, все ж таки за эту нечаянность многое могло бы проститься далеко не безгрешному, по видимости, служаке.

— Кто этот человек? — с деланным замешательством изумился Лжевидохин, показывая неровным пальцем в старых ссадинах и ожогах. — Как его сюда допустили? Уберите его. В железо. Пусть палач объяснит умнику, где искать веревки.

Стража окружила дворянина, который только сейчас по-настоящему сообразил, чего будет стоить ему нечаянное мужество: он зевал, пытаясь что-то сказать, но не говорил, руки тряслись, когда сдавал меч.

— А этот? — продолжал удивляться Лжевидохин, обнаружив возле принцессы скомороха. — Этот болван для чего поставлен?

— Поставлен искать веревку! — бодро сообщил Лепель.

Можно было ожидать, что государь испепелит негодника, а он изволил вместо того усмехнуться. Кривое подобие улыбки на бульдожьем лице под венцом вызвало по всем концам палаты некое подобие вздоха, в котором выразилась надежда на благополучный исход дела.

— Зачем же тебе веревка? — продолжал государь.

— Чтобы поддержать принцессу.

— Поддержать? Неплохо сказано, — опять, второй раз подряд! усмехнулся Лжевидохин. — Сдается, мы тут с тобой, приятель, одни только и понимаем друг друга.

— Приятно, что вы это заметили, государь, — доброжелательно откликнулся Лепель.

А двор и чужеземцы расхрабрились уже настолько, что послышался смех. Опечаленного до потери речи дворянина, что начал разговор о веревке, между тем увели, и никто его больше не вспоминал. Мессалонский посол догадался сесть и с неприступным лицом, положив руку на правый бок, где висел бы меч, если чужеземцам дозволялось его носить при встречах с государем, наблюдал, прислушиваясь к торопливым нашептываниям толмача.

— Принцесса хромает на ногу, — неспешно толковал Лепель, — как же ее не поддержать? Тут годится и веревка, и дыба, и кол — любой способ привести человека в устойчивое, лишенное шаткости состояние.

— Когда же ты заметил, что у принцессы неладно с ногой? — продолжал государь.

— Как только она заговорила.

Венценосный оборотень хмыкнул, по палате прокатился почти уж совсем веселый смех.

— Ты заметил, а никто больше не видит.

— Они этого не слышат. А я это обнаружил на ощупь. Как только я заметил, что и сам довольствуюсь одной ногой — что проще, стоило только себя ощупать, я тотчас же сообразил, что сходный недуг постиг и принцессу. У принцессы одна нога.

— Ну… что ты хочешь этим сказать? — с некоторым недовольством уже, помолчав, сказал государь.

— Всякий человек стоит на двух ногах. Одна нога — правда, другая — ложь. Невозможно прожить одной правдой, как невозможно прожить одной ложью. Принцесса открывает рот только для того, чтобы поведать правду, а я — чтобы гнусно солгать. Вот и получается, что мы оба калеки, каждый на свой салтык. Мы оба нуждаемся в снисхождении.

— Это ты верно заметил, дурак, — вздохнул государь. — Или оба нуждаетесь в наказании… Веревку-то принесли? — спросил он, как раз приметив поспешного бегущего дворянина с целым мотком шелковой бечевки, снятой, верно, второпях с какого-нибудь занавеса. — Принесли, ротозеи? Ну так привяжите дурака к вазе.

— И все вон! — прикрикнул Лжевидохин недобрым голосом, когда стража с особенным, веселым рвением исполнила приказ и примотала Лепеля к узкой высокой вазе, доходившей ему до груди; над головой юноши диким венком свисали заморские цветы, непомерно большие, мясистые, они источали сладковатый трупный запах.

— Вон! — прикрикнул оборотень, в голосе звучало нечто пронзительное, нечто такое, отчего являлась слабость в ногах и сухость в горле, исчезала всякая мысль о сопротивлении. Скоморохи бросились врассыпную через множество лазеек между столами. Повинуясь особому указанию государя, отступила стража.

На опустевшем пространстве посреди палаты остался запутанный в пышные заросли цветов Лепель, возле него, словно пытаясь что-то понять, озиралась Нута. На мраморном полу валялись позабытые в спешке бубен и мячики.

— Принцесса, есть еще время удалиться! — сказал Лжевидохин.

Теперь Нута подняла глаза на юношу, словно впервые решилась его разглядеть. Она удивилась цветам, которое осеняли побледневшее с выражением какой-то странной, настороженной брезгливости лицо; белые большие раструбы, казалось, веяли снеговым холодом.

— Вы помните меня? — спросил юноша тихо.

Нута измученно, через силу улыбнулась. Она, может быть, не чувствовала и не понимала опасности, но не могла не замечать жутковатой тишины вокруг. Сотни глаз глядели на них с болезненным беспокойством или с тем напускным равнодушием, котором люди отгораживаются от обреченных, чтобы сохранить себя.

— Теперь запомню, — слабо улыбнувшись, сказала Нута и тронула юношу за плечо.

Это было весьма неосторожно с ее стороны. Трогательные улыбки менее всего на свете способны были пробудить в чародее нечто доброе. Слюнтяйство нежных прикосновений и теплых взглядов Лжевидохин презирал с холодной злобой опустошенного человека.

— Рекс, Цезарь! — окликнул он собак.

Собаки, припав передними лапами, терзали мясо около большого кувшина с ручками, который поставили возле государя, чтобы он мог собирать кости и другие гостинцы для оставшейся дома своры. Рекс и Цезарь, два царственных зверя, один совершенно черный, другой в лоснящихся серых подпалинах, подняли головы.

— Взять! — хрипло сказал хозяин, указывая на середину палаты, где стоял окутанный с головой цветами Лепель.

Обожравшиеся псы соображали не особенно живо. Они выбежали вперед, оглядываясь за указаниями, но, однако, не выпуская из виду и брошенные без призора объедки.

Деруи тяжело дышал, стиснув столовый нож из мягкого серебра. В широкие двери палаты справа и слева от рундука с престолами входили отряды кольчужников, иные из них держали взведенные самострелы; перемещаясь вереницами вдоль стен, стража заходила в тыл мессалонскому посольству и посольству Куйши одновременно, хотя куйшинцы, расположенные на противоположной стороне палаты, не выказывали ни малейшего намерения вмешиваться.

— Ну, хватит уже. Прекратите! Это нельзя, нельзя… — как-то расслабленно, словно бы через силу сказала великая государыня Золотинка — никто не слышал ее — и поднялась. Прихватив рот, как если бы боялась она тошноты, а, может быть, слова — боялась закричать злобно и жалко, государыня слепо двинулась к выходу — кольчужники расступились. Вызывающий Зимкин побег, разумеется, не ускользнул от Рукосила, он кинул косой взгляд, но отвлекаться не стал.

Тощие тела собак играли витыми мышцами; собаки скалили клыки и плотоядно приглядывались к неподвижному, в веревках человеку под цветами, к маленькой женщине подле него. В воздухе веяло жестоким и сладостным запахом теплой крови. Собаки глухо рычали, распаляя в себе ярость.

Хозяин не отзывал их, не выказывая ни малейших признаков порицания.

Тогда они побежали тревожным полукругом, замыкая в него мужчину и женщину все теснее, как бы отгораживая этих людей кругом своих вожделений и жесточью взглядов от всего остального, не подлежащего растерзанию общества…

И гром грянул! В судорожной тишине, где едва-едва дребезжал смешок Лжевидохина, раздался мягкий и тяжелый, словно мешок бросили, стук, почти без промежутка он слился с новым, еще более сильным ударом — откуда ни возьмись свалился кот! Собаки ошалело вздрогнули.

Явление Почтеннейшего потому и произвело такое потрясающее впечатление на захваченную иными ожиданиями палату, что ни один человек, ни одна собака не поняла откуда от взялся. Никто во всей палате не видел изумительного по отваге прыжка: рыжий кот сорвался с нависающей над раскрытым окном ветви и, точно попавши на перекладину, оттуда — с высоты церковного свода, то есть с высоты в пять-шесть саженей, не меньше, потому что узкие окна поднимались под самый потолок — сиганул вниз. К подножию государева престола, как раз туда, где оставили свое разодранное, размазанное по полу мясо собаки.

Тут его и увидели. Все взоры обратились на рыжего зверя, который сжимал в зубах покрытую зелеными побегами ветку. Падение оглушило кота, мгновение-другое он пребывал в бездействии, словно пытался сообразить, зачем он сюда свалился… Собаки сообразили прежде — именно этого мгновения не хватило Почтеннейшему, чтобы, выпустив изо рта хотенчик, воззвать к чародею.

Святая ревность бросила собак, как некая потусторонняя сила, они сорвались с места черными молниями.

Что оставалось Почтеннейшему? — метнуться прочь. Круто промчался он вкруг государева престола, швыряя за собой следом собак, которые, разлетевшись, занеслись дальше, чем нужно, а уж за собаками спохватились едулопы, яростно запыхтели и заухали, не зная кидаться ли в погоню. Вильнув под столом государыни кот рыжим пламенем проскочил открытое пространства и отчаянным прыжком, едва не оставив хвост в собачьей пасти, взлетел на стол под желтой скатертью.