Валентин Маслюков – Погоня (страница 22)

Если ожидания толпы относительно Нуты представлялись Золотинке восторженным недоразумением, то упорные толки о нечестивых и верных заставляли задуматься. Появление блуждающих дворцов породило множество противоречивых и часто уже совершенно невероятных слухов, они бродили в народе, возбуждая волнения и надежды; люди снимались целыми деревнями и, возбуждаемые неведомыми пророками, устремлялись на поиски Беловодья — счастливой страны изобилия, некошеных трав и непуганых зверей, где вольному воля, а спасенному рай. Блуждающие дворцы, стало быть, предвещали собой скорый путь на неуловимую страну Беловодье. Имелись, понятно же, учения прямо противоположного толка, появлялись целые «согласия» религиозно убежденных людей, которые ставили волшебные дворцы-ловушки в непосредственную связь с очевидным уже концом света, относительно точного срока которого различные согласия между собой только и пререкались. Одни ожидали Князя Света, другие Повелителя Тьмы, и те, и другие с равным основанием ссылались на блуждающие дворцы, как несомненное свидетельство в пользу своих далеко идущих построений. Самое удивительное при этом, впрочем, что и те, и другие, почитатели Света и почитатели Тьмы, надеялись так или иначе на перемены к лучшему.

Впрочем, надо сказать, общие умопостроения не мешали очевидцам подмечать частности — иногда очень верно. Вряд ли в народе, к примеру, могли знать, что толковал член Совета восьми Буян пленнице пигаликов Золотинке, когда напутствовал пленницу перед побегом. Тогда он отметил между прочим, показав Золотинке чертеж Словании, что медный человек Порывай, похоже, гоняется за блуждающими дворцами. Это предположение давно уже проверялось пигаликами, они отложили на чертеже бессмысленные с виду петли и кривые, что описывал по лику земли рехнувшийся истукан и везде где можно проставили счет дням и часам. На этом-то чертеже и обнаружилось, что неприкаянные скитания истукана обращались в целенаправленное движение по прямой, напролом, через города и веси, поля и буераки, в те недолгие промежутки времени, когда там или здесь за сотни верст от Порывая прорывался из-под земли блуждающий дворец. К дворцу Порывай и стремился, учуяв его через расстояния. Потеряв цель, он снова сбивался с толку — на многие недели и месяцы (от первого появления дворца под Ахтыркой до второго и третьего прошло совсем немного времени, а следующего пришлось ждать более полугода). Это все было видно на чертеже как на ладони, за осторожным заключением пигаликов стояли упорные и кропотливые наблюдения. Когда же Золотинка вышла на волю, она с некоторым смущением обнаружила, что доверительное сообщение Буяна давно уже известно в народе. На деревенских завалинках, по кабакам никто особенно не сомневался, что истукан гоняется за дворцами.

Позднее Золотинка сообразила, что, в общем, не трудно было связать одну загадку с другой, загадку истукана с не менее того зловещей загадкой блуждающих дворцов, на завалинках мыслили просто: после этого, значит в следствие этого. А мудрые пигалики слишком хорошо разбирались в коварных свойствах логики, слишком много они знали, слишком много загадок имели в виду одновременно, чтобы вот так просто, не прилагая нарочных умственных усилий, расправляться с самыми сложными, не обоснованными прошлым опытом вопросами.

Научные изыскания Золотинки в толпах возбужденных очевидцев второго и третьего уже ряда прервало появление великокняжеских карет, очень уже хорошо Золотинке знакомых. Кареты, в отличие от многого, что довелось ей услышать в это утро, не подлежали сомнению. Тут уж размышлять не приходилось; Золотинка подалась назад в то время, как народ напирал к поезду, взобралась на откос, в кусты, и откуда уже ужасалась, наблюдая погром, бегство великой государыни Зимки, избиение прислуги и последующее похмелье несколько растерянной, озадаченной собственным буйством толпы.

И речи, во всяком случае, не могло быть о прежних научных занятиях. И нужно было к тому же ожидать карателей — не сегодня так завтра. Золотинка оставила побоище и, не передохнув после ночной гонки, прошагала верст пятнадцать прежде, чем укрылась в лесной глуши на привал.

Еще через два дня совсем зеленый хотенчик, резвясь и играя, увлек ее в Камарицкий лес, обширные лесные дебри, которые невесть где начинались, а кончались верст за сто до столицы. Истоптанная свиньями трава под дубами и сами свиньи — мелкие черные твари, что злобно хрюкали на чужака, — указывали на близость деревни или какой заимки в лесу. Золотинка упрятала больно тянувший руку хотенчик, когда выбежала из зарослей большая пастушья собака и с самыми свирепыми намерениями кинулась на обомлевшего в первый миг малыша. Золотинка едва успела остановить пса взглядом; от неожиданности она порядком струхнула — все ж таки нужно иметь в виду, что пигалику ростом с ребенка и маленькая собачка зверь, а это была собачище! Настоящий волкодав. Золотинке понадобилась не малая доля часа, чтобы вполне овладеть собой и затем, не размыкая губ, установить взаимопонимание со слишком уж разбежавшимся зверем: мохнатая дымчатая собака (размером с быка на Золотинкин рост) продолжала рычать и скалиться.

Потом зверь виновато завилял хвостом и вовсе лег на траву, изрядно сконфуженный недоразумением, распластался и заелозил, чтобы выразить тем самым высшую степень нравственного умаления перед малышом-пигаликом.

— Вот так-то! — назидательно сказала псу Золотинка и потрепала его за ухом. — В следующий раз не дури. Где твой хозяин?

Пес вскочил и засуетился от избытка усердия; бросился в заросли, часто оглядываясь, и наконец исчез там, где угадывалась за деревьями солнечная полянка. Послышался приглушенный голос, коротким недовольным замечанием человек отправил собаку обратно, и та выскочила на Золотинку, страдая от противоречивых чувств.

Тогда, чтобы не подводить зря добросовестную и преданную собаку, Золотинка достала еще раз хотенчик — рогулька рванулась в сторону той самой полянки, откуда выскочил обескураженный пес.

— Ну, делать нечего! — прошептала Золотинка, едва себя понимая: в голове шумело. Она двинулась, все тише и тише, почти на цыпочках… шум в ушах мешал разобрать неясную возню впереди. Солнце ударило в глаза…

И Золотинка застыла, ослепленная.

На крошечной, размером не больше спальни полянке резвились в помятой траве двое, мужчина и женщина. С неприятным потрясением, которое испытывает осознавший собственное безумие человек, Золотинка узнала себя, золото разметавшихся волос… и только багряное отделанное серебром платье — роскоши этой у Золотинки никогда не было — открыло ей, что это невесть как очутившаяся здесь с Юлием Зимка. Темный от солнца бородатый пастух в белых посконных штанах был Юлий. Повалив юношу наземь — а он и не думал сопротивляться! — Лживая Золотинка делала с ним, что хотела.

Какой-то провал в сознании, и Золотинка очутилась на полянке, хотя не помнила шагов, смотрела, не понимая, что видит. Возмутились и чувства, и разум, все смешалось, опять она не могла уразуметь, точно ли это Зимка, как ей казалось, или предстало ей порождение нечистых ее, сладострастных снов… и сама на себя со стороны смотрит? И Юлий? Неужто Юлий? Ведь, если Зимка… то как же Юлий?

Это я! Я — Золотинка! — хотела она крикнуть и вымолвить не могла слова, позвать на помощь. Впору было бежать — ноги не слушались; а эти двое продолжали ее терзать, ослепленные похотью.

Вдруг истошно вскричала.

Но Золотинка не размыкала губ — та, другая крикнула. Яркое лицо ее в россыпи золотых волос не узнаваемо подернулось. Юноша перекрутился волком, чтобы встретить опасность.

И, видно, опасность эта — бледный, что тень, малыш с разинутыми глазами — поразила его, смешав намерения. Он оглянулся, словно рассчитывал получить объяснения у подруги. Златовласая красавица хватила расстегнутый лиф платья, но испуг ее невозможно было приписать одной стыдливости.

В следующий миг — зависшее где-то в удушливой пустоте сердце оборвалось! — Золотинка бросилась бежать, не разбирая дороги.

Пигалики быстро бегают. И если тотчас вскочивший на ноги охотник рассчитывал поймать дичь в три прыжка, то ошибся. Охотника подгонял испуг за свое зыбкое счастье, задор и отчаянный порыв догнать беглеца, чтобы распознать опасность. Что подгоняло беглеца, трудно было и сообразить — малодушие.

У стойких людей и малодушие особого рода, в крайнем своем выражении оно достигает размаха страсти, так что малодушие Золотинки не уступало ярости Юлия и чем-то с этим чувством смыкалось. Юлий понесся стелющимися хищными скачками, пигалик бешено молотил ножками, рассекал собой хлещущие ветки, словно закаменел, не чувствуя ни боли, ни усталости.

И Юлий, который не всюду мог проскочить, не нагибаясь под ветвями, отстал.

Тогда Золотинка остановилась почти внезапно с каким-то отчаянным, полуосознанным ощущением непоправимой глупости. Задыхаясь, она обернулась на треск веток. Глупо бежать, сказала сама себе, и в следующий миг задала стрекача — мелькнуло в воображении зрелище: Юлий схватил за шиворот, а маленький загнанный пигалик верещит не тронь меня, я — Золотинка!

Все, что угодно, только не стать посмешищем. Слишком больно далось ей прошлое, слишком мало она в себя верила, чтобы вынести еще и это. Она помчалась с отчаянием в душе и с болью, в ужасе от того, что сама же и натворила.