Валентин Логунов – Наблюдатель. Фантастическая правда, или Второе пришествие Христа (страница 12)

На участке росли семь корабельных сосен. Кто их высадил и растил, Андрей Иванович не знал. Не знал этого и отец. Рассказывал только, что полвека назад их было десять, однако три стали засыхать и пришлось спилить. На спиле видно, что сердцевина сгнила, заполнена трухой. Полость образовалась длиной метров десять. Отец использовал бревно в качестве трубы для отвода дождевой воды до тех пор, пока оно окончательно не сгнило. Младший Кручинин как-то высадил вокруг четырех сосен дикий виноград, и теперь он вымахал чуть ли не до середины ствола. Осенью перед закатом солнца бордовые, желтые, ярко-красные листья напомнят пламя огромного костра, взметнувшееся в небо. Мимо сказочной картины невозможно будет пройти без восхищения изобретательностью природы. Вот и теперь Андрей Иванович долго любовался соснами, каплями-алмазами на листьях винограда, ящерицей, обрадовавшейся солнцу.

С большой неохотой Кручинин все же сходил в магазин, загрузился дня на три продуктами, в том числе, водкой и вином, решив приготовить глинтвейн и полечить горло. Он очень не любил болеть. Конечно, размышлял, вряд ли сыщется человек, который равнодушно относился бы к боли, однако редкие его недомогания вызывали в нем активный протест и возмущение, хотя он и осознавал, что подобное отношение к естественному состоянию живого организма правильнее было бы назвать малодушием.

Он помнил до сих пор, при каких обстоятельствах возникло такое отношение к боли. Ему было десять лет, когда он перенес ангину. Началось с такого же, как и теперь, безобидного неудобства в горле, затем стала подниматься температура, а к вечеру рванула вверх. Отец (мать Андрей не помнил, и никто ему не говорил, куда она подевалась) вызвал на дом врача, но тот пожал плечами: не стоит беспокоится, обычная ангина, которую не избегает ни один человек. Пусть почаще полощет рот. К полуночи температура скаканула до 40 градусов, он бредил. Отец вспомнил о докторе, с которым познакомился на заключительном банкете какого-то симпозиума и который почему-то проникся к нему симпатией, предлагал выпить то за квантовую физику, то за традиционную медицину. Коллега, говорил он заплетающимся языком, я чту традиционную медицину и решительно заявляю, что будущее может быть познано только, простите за тавтологию, через познание прошлого. Заверяю вас: наши далекие предки стояли ближе нас к истине. Вы спросите, почему? Потому что они сознание принимали за реальность. А мы талдычим: бытие определяет сознание. Как бы не так! Сначала было Слово и Слово было Бог!

Отец старался отделаться от надоедливого собеседника, однако тот все же вписал свой номер телефона в записную книжку отца. «Звоните, – настойчиво предлагал он, задерживая книжку в руках. – Я помимо лекций в институте практикую, правда, на дому и не афишируя – вы же знаете, как в нашей стране относятся к побочным заработкам – лечение своими средствами, и, знаете, пользуюсь большим спросом. Так что при случае звоните».

И теперь отец суетливо искал номер телефона, то ли рабочего, то ли домашнего – он об этом не ведал – и несмотря на поздний час готов был позвонить, молил лишь об одном, пусть телефон окажется домашним, ибо в полночь доктора вряд ли можно было застать на службе. Абонент будто бы ждал звонка – ответил на третий вызов. Отец торопливо объяснил причину позднего звонка. Иван Сергеевич, такое имя он сам вписал в книжку, не удивился вызову и, более того, обрадовался ему. «Не надо извинений, коллега, назовите адрес, я приеду». Он захватил с собой какие-то таблетки фиолетового цвета, растворил их в теплой воде и ему удалось малыми дозами влить раствор в рот мальчика. «Температура спадет только к утру, ночь вам придется побыть у постели сына. Завтра в десять буду у вас, от парнишки потребуется только открыть ротик, а через два дня он забудет о болячке».

Но Андрей Иванович до сих пор помнил о болезни. Словно снятые оператором кадры, обрывки бреда, чередуясь, то уходящие в глубину, то вспыхивающие ярко и стремительно приближающиеся к глазам, давили на грудь и лопатки. Он видел себя в неизвестной местности среди необычных людей в хитонах и длинных юбках, живущих в домах из сырца-кирпича и в глинобитных хижинах, видел волов, тащащих волокуши и повозки на колесах, видел коз и овец, пьющих воду из огромных корыт. Сам же он был одет в шорты и светлую майку. Дети изумленно смотрели на него, женщины укоризненно покачивали головами, а старик погрозил пальцем. Затем к нему приблизился отец в костюме и галстуке, сказал, чтобы он ничего не боялся, ибо он попал в другую страну, где чтут богов, мирно выращивают злаки и преобразуют землю, когда-то проклятую их главным божеством. Эти люди, сказал отец, многое восприняли от своих предков, пришедших сюда с предгорий Памира и Алтая. Их называли ариями. «За что же их и землю прокляло божество»? – спросил сын. «Не их, а тех, кто жил на этой земле прежде, – успокоил отец. – Тебе приснятся и другие сны, ты и их не бойся. Завтра придет доктор и вылечит тебя, а в выходные дни мы с тобой рванем на озеро, и ты поймаешь большую щуку».

И сын вновь провалился в черную бездну.

Андрей Иванович и теперь чувствовал себя, как в детстве. Не было только отца, который тогда гладил его по голове, то и дело подталкивал под бока одеяло и о чем-то говорил и говорил. Андрей Иванович укрылся еще одним одеялом, но все равно отовсюду поддувало, ему казалось, он лежит голым на льдине, сверху падает острая снежная крупа, по льдине ветер порывами, подвывая, гонит ее к ногам, груди, а он, не прерываясь, кашляет сухим кашлем, горло и грудь трут крупной наждачной бумагой и тело вот-вот взорвется. Возник образ доктора (кажется, звали его Иваном Сергеевичем?) и сурово приказал: «Три четверти граненого стакана водки, минимум три, а лучше пять таблеток аспирина вылечат тебя, сын моего друга. С сердцем ничего не случится: оно у тебя имеет шестнадцатикратный ресурс».

Утром Андрей Иванович с удивлением глядел на кучу скомканных простыней, сваленных у дивана. Вспомнил: он раз пять-шесть вставал, чтобы поменять их, мокрые от пота. И еще он вспомнил видения в бреду и совет Ангела не пренебрегать ими. И ужаснулся: кто-то и зачем-то овладел его сознанием, провел по тенистым тропам центра миротворения, древним городам и равнинным берегам Евфрата.

Картина первая

Кручинин пятые сутки шел по правому берегу Ефрата в сторону Залива и города Ур. На спине была лодка из тростника, тщательно обмазанная битумом и изнутри проклеенная тщательно выделанной бычьей кожей. Причудливо сложенная, она напоминала рюкзак и была не тяжела. Без лодки, сказали ему, смертельно опасно путешествовать по равнине южного Евфрата. Весной река переполняется водами, заливает землю на многие километры и превращает ее в топь. В таком случае спасение одно: лодка. Такая же беда настигнет путешественника и во время ливня, если он случится. Здесь не бывает обычного дождя. Если уж с моря нагонит тучи, то они прольются все уничтожавшим потоком.

Со стороны Ефрата прозвучал гимн шумеров:

«Никому не остановить пожирающего всё потока, когда небо гремит и дрожит земля, когда матерей и детей окутывают страшные покровы тьмы, когда зеленый тростник склоняет под ударами свои мощные стебли и гибнет готовый к жатве урожай».

Впрочем, Кручинин избежал неприятностей. Он уже был в двух-трех верстах от города; уже хорошо видны его мощные стены, над которыми возвышался храм, построенный на высокой террасе, постепенно перерастающей в массивную башню с уступами – зиккурат. Кручинин побывает в этом храме. Рассмотрит святилище, окруженное рядами комнат для священников, статую бога, а перед ней стол для подношений.

Теперь же он подошел к воротам, у которых стоял стражник. Тот приветливо улыбнулся и простер руку, демонстрируя жест приглашения:

– Проходи, Гость из далекого Будущего. Тебя ждут.

Подобную приветливость Кручинин чувствовал с первого дня прибытия в страну Шумер. Все каким-то образом были оповещены о нем, проявляли интерес, одобрительно улыбались. Впечатление такое, будто жителей известили о его прибытии. «Я не удивлюсь, – посмеивался про себя Кручинин, – если у них есть телевидение. И не один канал».

Он самостоятельно, без провожающих, решил осмотреть город. Был полдник, солнце, казалось, поставило перед собой задачу растопить все, на что бросало свой взгляд.

Кручинин истекал потом и тем не менее по спине и пояснице пробегал холодный ветерок. «Ах, да, – вспомнил он, – я же болен и лежу на диване на своей даче в Кратово». Он нашел силы поменять простынь. И вновь провалился в сон.

Картина вторая

Кручинин шел по кривым улочкам, часто упирался в тупики, и возвращался назад. Он догадался: город вырос из примитивной деревни и без участия архитектора, который мог бы применить свои знания в планировании городских кварталов. Улицы не мощенные, узкие и извилистые, дома, одноэтажные, двухэтажные и изредка трехэтажные, возведены беспорядочно, крыши плоские, по которым можно дойти с одного конца города до противоположного. Переулки кое-где перекрыты навесами, под ними установлены торговые палатки. Ур, сделал вывод Кручинин, напоминает современный большой базар в городах Ближнего Востока и Северной Африки, где он не раз бывал.