Валентин Лебедев – Цветы полевые (страница 5)
Язь был не большой, около полу килограмма. Сережа подтянул его к берегу и приподняв спиннинг выволок на траву. Отцепил рыбину и кинул в самодельный сетчатый садок.
Вот тут и началось веселье! Подъязок брал не переставая. Наперегонки хватал едва опустившуюся приманку, повисал на крючке и отправлялся к берегу. Рыба была, как подрезанная, ровненькая, яркая, красноперая, с желтизной на ободочке глаз.
Подошли соседи, бросили свои удилища и стали помогать Игорю советами, как лучше крутить катушку, как лучше держать спиннинг. Игорек быстро их отшил:
– Сам знаю…, – и с серьезным видом профессионала выполнял редкие Сережкины замечания. Работали слаженно, уверенно. Начали собираться зеваки. Сережа сам уже не снимал рыбу с крючка, только нацеплял новую приманку. Помощников становилось все больше. Над заводским забором появились головы. Громко обсуждали рыбалку. Кто-то крикнул:
– Андреич! Иди-ка посмотри! Твой младший безобразничает! Всю рыбу переловил!
Смехом конечно. Появилась голова отца и Сережка помахал ему рукой. Отец довольно улыбался, о чем-то негромко переговаривался с наблюдавшими.
Садок был полон и рыбу просто кидали в кучу. Скоро и коробочка с наживкой опустела. Взрослые мужики, наблюдавшие за вакханалией, стали шарить в траве, ловить кузнечиков, пытались сами насаживать их на крючок. Появились еще тюкальщики, но козырное место у покрышки было занято, а уважающие рыбацкие законы, не мешали ребятам и не лезли к ним близко. Конечно и у них были поклевки, но не такие частые. Рыбу девать было уже некуда…
– Хорош! – крикнул Сережка и отцепил от карабинчика игорев конец лески.
– Принимай!
Игорь зашелестел катушкой.
Язь брал еще дня два и скатился вниз, в сторону Волги. Ищи свищи!
Желтая каша
Попрощавшись с мамой, я сел в машину и поехал домой.
Улица Рубцова, бывшая Станционная, была почти безлюдна. От «Дежурки» – дежурного магазина, отделилась фигура и человек, медленно передвигаясь, опираясь на палку, побрел по улице. Что-то до боли знакомое показалось в нем. Обгоняя, оглянулся… Володька, Жучек! Остановился…
– Здорово, Вовка! – обнял, посмотрел в лицо.
– Валька, ты что ли? – он уставился на меня, явно что-то вспоминая, что-то пришептывая и теребя в оттянутом кармане старой строительной куртки пластмассовую бутылку Жигулевского пива. То да сё, где, да как? С кем? Почему? Володька Жуков… Друг ты мой сердечный! Что стало с тобой? Старались разговориться, слова не связывались, только смотрели друг на друга и спрашивали: «А помнишь? А это помнишь? Конечно!.. А это? А кашу помнишь?»
Вдруг отвернулся и заплакал…
– А я вот один… Пью…
Ах! как же хочется поспать… Хоть ещё чуток… Рано еще! Но петуху разве прикажешь? Заголосил, как ненормальный… Чего не спится? Ни свет, ни заря, взял и заорал… Конечно, у него семья огромная, всех на прогулку вести надо, кормиться. Нууу, заквокали, закудахтали… Крыльями захлопали, послетали с насестов…
А хозяин уж на забор запрыгнул, опять шею тянет, солнышко высматривает, не прозевать бы. А оно, резануло по горизонту, напухло расплавлено, и лопнуло… Расплескало золото, заискрило по росе, обдало теплом… Вставайте! У соседей загремел цепью по будке пес… Аавв – зевнул протяжно, сладко… Похлебал воды из миски и полез досыпать… Сквозь щели дощатого сеновала пробились лучики света, в них замельтешили пылинки, защекотали… Пахнуло свежестью, задурманило запахом молодого сена, еще скошенного до Петрова дня. Не успели еще цветы семена бросить, не загрубели еще стебельки, листики мягкие… Клевер, мятлик, тимофеевка с полными колосками. Разнотравье! И запах другой, нежный какой-то, ни как у июльского сена.
Подремать бы еще… Повертелся, пошуршал, улегся поудобнее, перекусил горьковатую былинку, ткнувшуюся в губу и, вздохнув, закрыл глаза…
– Вставай! Работник! – голос отца заставил проснуться.
– Проспишь!.. Мать завтракать зовет… Беги скорее, я пока тебе топор поправлю…
Скрипнула дверка сеновала и в ней появилось улыбающееся лицо.
– Как ты тут? Выспался?
– Поспал… – я выбрался из сена и пополз к выходу.
– Там я тебе воды у колодца оставил, умойся… – отец спустился по лесенке и распахнул дверь в сарайку, вошёл, загремел инструментами.
Умывшись, вылил остатки холодной колодезной воды на плечи и уткнулся в чистое белое, вафельное полотенце… вдохнул… Ммммм, как пахнет! Солнцем, летом… В цветах уже вовсю трудились шмели, пчелы. Раздвигали лапками тычинки, стряхивали пыльцу, забирались в глубь, доставали нектар и перелетали на соседний цветок. Куры, смешно выставляя шею вперед при каждом шаге, вальяжно передвигались по огороду, вертели головами, лапами раскидывали землю и что-то клевали. Петя ходил среди них и наблюдал за порядком, иногда ворчал негромко, призывая кур обратить на себя внимание, перебирал ногами, чертил крылом. Некоторые подбегали к нему, копались под ним и благодарно кудахтали.
Крыльцо было открыто, из дома наносило жареными блинами. На кухне Мама, вся разрумянившаяся, в цветастом легком фартуке, колдовала у керосинки. Я подошёл и чмокнул её в щеку…
– С добрым утром!
– С добрым!.. Умылся? Садись за стол, сейчас горяченьких добавлю…
В террасе был накрыт стол. Широкая плоская тарелка, на ней стопка блинов. Мамины блины! Тонюсенькие, почти прозрачные, с дырочками, резными, загорелыми краями! На каждый блин Мама клала ложку крупчатого желтого топленого масла и накрывала следующим блином. Иногда посыпала щепоткой сахарного песка…
– Ешь… – мама перевернула блин со сковороды в общую стопку.
– Молоко пей… Утрешнее… Соседка уже принесла – аккуратно налила мне из литровой банки в чашку. Я не заставил себя уговаривать и принялся уплетать блины… Обжигался, дул на них и жмурился от удовольствия.
– Что-то Сережки не видать!? Спит еще? – спросил я про брата.
– Какое там – спит! Утек уже на реку… Сказал, что подъязок начал спускаться. С Сашкой Сорокиным уже тюкают поди, вчера слепней ловили, мух. На устье собирались… – мама улыбалась… Мимоходом погладила меня по голове…
– Ешь… Работник… Я вам обед с собой приготовила… Кашу твою любимую, жёлтую… Пусть Вовка не берет ничего, хватит всего.
Сняла с гвоздя старенький военный вещмешок, принесла из кухни провизию. Села рядом за стол и стала все укладывать. В пол литровой банке виднелась чистая, перебранная, без единого черного зернышка пшенная крупа. Несколько раз перемытая, ярко желтая. Просматривался кусочек сливочного масла, прижавшийся к стеклу, еще не совсем растаявшие три кубика сахара.
– Все добавила… Соль тоже там… Сполоснете котелок водой, потом только молока вольете, а то пригорит… И из банки все вывалите…
– Да знаю мам… – я облизывал губы и наблюдал за мамой, прихлебывал молоко.
– Чай, сахар…
Мама складывала в мешок пол пачки индийского чая, нарезанный белый хлеб, в жестяной баночке из-под ландрина сахар. Семисотграммовая банка молока.
– Полотенце вам суну… – затолкала все, переложив банки полотенцем и затянула на горловине петлей лямки.
В террасу вошел отец. В его руках был не большей топор.
– Расклинил и помочил немного – не слетит. Пятку поправил, где-то ты по камню задел. Собрался? Беги, время уже, дружок заждался, наверное – натянул на лезвие брезентовую рукавицу…
– Осторожней там махайтесь-то!
Володька ждал меня на перекрестке нашей Станционной улицы и Анашкиного переулка. Поздоровались и пошли в сторону керосинки. Керосинкой называли магазин где продавали эту горючую жидкость. Прямо за ним, через дорогу, начинался лес. Идти было не далеко, километра три. Лесная тропинка, нырнув в высокий ельник, тут же уперлась в тенистую дорогу, по которой мы и заспешили дальше. Пропетляв среди елок, дорожка вывела в березняк и спустилась в низинку, по дну которой струился приличный ручей.
Здесь была устроена примитивная переправа из двух слежек, перекинутых с берега на берег. По обе стороны торчали палки, которые использовали для перехода на другой берег. Мокрый рукав. Сюда, в березняк, дед еще маленькими водил наше младшее семейство Лебедевых за белыми грибами. Перейдя ручей, углубились в ольшаник и побежали в сторону железнодорожной казармы. Перепугали собак, набрали трехлитровый бидончик воды из колодца, попили сами и перешли железную дорогу.
Солнце было уже достаточно высоко, от шпал густо пахло гудроном. Минут через пятнадцать вышли к угольным ямам. Когда то, давно, в этом месте жгли уголь. Земля еще сохранила очертания ям, оплывших, поросших редким, невысоким березняком. На склонах краснела ягодой земляника. От ям, по Поперечному просеку, повернули влево и вышли к месту работы…
В 1964 году в поселок вели газопровод. Для прокладки труб необходимо было прорубить через лес просеку. Крупные деревья были уже спилены, а вот мелочь-не большие березки, осинки (топорник), кустарник, оставались и их необходимо было убрать. Лето, каникулы после восьмого класса… Вот мы с другом и решили подработать. Зачищали просеку. Рубили под корень деревца, складывали их в кучи.
Для этого в землю, на расстоянии одного метра друг от друга, забивали две пары колышков и между ними укладывали срубленное, так, чтобы высота кучи была чуть больше метра-на усадку. Это облегчало приемку сделанной работы. Объем, за который производился расчет, считался просто-метр умножался на длину кучи и получались кубометры. Работали уже дней десять и количество кучек, увеличиваясь, радовало глаз.