Валентин Лебедев – Цветы полевые (страница 13)

Были собаки и у нас в отряде. Две. Они были «общественные», то есть – ничьи. Таких собак много бегало по Верхне Имбатскому. Лежали по деревянным тротуарам, на крышах, по берегу, питались, чем придется, искали сезонных хозяев, уходили с ними в «поле», в экспедиции с геодезистами, геологами, охотниками, другим пришлым людом. Некоторые возвращались и опять ждали попутного ветра, другие исчезали навсегда, как и временные их хозяева. Я тоже выбрал кобеля лет восьми, с ободранными ушами, со шрамами на умной морде – боец. Почему-то откликался он совсем не на собачье имя Шурик. Игорь сказал, что рабочий пес. Крупный, с крутой грудью, серый, независимый – выглядел очень прилично. Сопровождал нашу компанию с самого приезда. И еще не известно – кто кого выбрал.

Взяли вторую собаку по совету Игоря – на «консервы». Консервы через неделю исчезли (может, что предчувствовал). Шурик был нам верен до конца сезона, вернулся с нами в поселок и провожал нас до пристани, когда мы уезжали в конце экспедиции. Действительно, пес был рабочим. Цену себе знал, но падок был на ласку. Почешешь ему за ухом – тут же падал на спину – чеши ему брюхо. Все его любили и баловали. Работал птицу: глухаря упорно, но не навязчиво, рябчика лаял редко, издали – не спугнуть бы. По маршруту, бывало, пропадал на час, два. Иногда слышался злобный, азартный лай – чувствовалось, что по крупному зверю. Возвращался уставший, взбудораженный и пытался звать за собой в тайгу. Во время происшествия в начале сентября надолго пропадал, питался в тайге, редко попадаясь нам на глаза. Умный пес.

Про полтергейст

В конце сентября, во время очередного привала, взял мелкашку, пачку патронов, свистнул Шурика и побрел поискать староречья, хотелось проверить ондатру на зрелость. Километрах в трех от лагеря вышел на цепочку небольших, заросших рогозом озер. Сразу бросились в глаза ондатровые хатки разных размеров. Они возвышались с подветренной стороны озерка. Повсюду виднелись кормовые столики с белыми остатками погрызей. Притаился и стал наблюдать. Долго ждать не пришлось. Заволнило, вдоль берега поползли «усы»25. Показалась ондатра. Ее голова со вздернутым носиком скользила по воде. Добравшись до ближайшего столика, зверек выпрыгнул на него, сел на хвост и лапками стал обчесывать бока. Затем ухватил передними лапками какую-то травину, поднес ее к мордочке и оранжевыми резцами стал ее лущить. В бинокль было видно, что это молодой зверек, крупный (вероятно с первого помета, конец мая – начало июня).

В Туруханском Крае ондатра дает до шести пометов – пять сама и шестой дает первый помет. Во избежание эпидемий здесь разрешался весенний отстрел ондатры. Моя ондатра была серого цвета, по хребту различалась полоса шоколадного цвета с волосом короче, чем на боках – не выходная. Завозились еще несколько зверьков, забороздили поверхность воды. Высмотрев крупный рыжий экземпляр, выцелил по голове и выстрелил. Зверек забился, кровеня вокруг себя, и затих. Шурик сработал идеально. Уселся ждать подачку. Быстро, по-хантыйски, зажав зубами чешуйчатый хвост, снял шкурку, отрубил задок, передал собаке. Та два раза хрустнула тонкими косточками и довольно заулыбалась:

– Давай еще! Выследили и добыли еще две штуки. Шкурки оказались практически хорошими, мездра по кругу была однотонно белой, правда у одной по бокам были небольшие темные полоски (не дошла). Довольные, кто чем, мы с Шуриком отправились обратно. Да и время было уже позднее, на небе появились первые блестки звезд.

Отойдя с километр, обнаружил, что нет ножа. Поразмыслив, решил, что нож оставил воткнутым в лесину, где обдирал зверьков. Надо возвращаться. Как ни странно, но выйдя на озерко, быстро нашел нож и пошел обратно. По уже сиявшим в небе звездам сориентировался. Большая Медведица, Ковш, пять продолжений последнего отрезка ручки и вот она – Полярная Звезда. Север-юг.

В полной сентябрьской темноте шел медленно, часто оглядываясь на звезду. Шурик пристроился сзади и пробирался за мной сквозь завалы, сквозь стену еще не упавшей жесткой крапивы. Стали переходить болотце. Тихо кругом, только шелест веток, травы под ногами, да негромкое дыхание собаки сзади. Неожиданно в тишине возник на мгновение непонятный звук. То ли глухарь щелкнул, то ли кто-то ударил косточкой по кости. От непонимания происхождения звука по спине побежали мурашки. Жутковато стало. Остановился, послушал, вглядываясь в темноту, обернулся. Шурик стоял в метре от меня сзади и не выражал беспокойства. Двинулся дальше, перетаскивая ноги через высокие, сантиметров по сорок, кочки. Через несколько шагов звук повторился. Встал. Уже струйка холодного пота побежала по позвоночнику, волосы зашевелились. Успокоился, подумал собака-то должна, что-то чуять, направился к темнеющей впереди стене леса.

В лагере пустили ракету, ждали меня. Ее свет поднялся над бесконечной тайгой, засветил небо, на мгновение ослепил напряженные глаза. Еще несколько шагов и опять – клац! И так несколько раз. Проанализировал звук. Так: исходит сзади, возникает одновременно с перешагиванием кочки. Вперед, с поворотом головы назад. Шаг, два, три, четыре – ничего, и вдруг Шурик догнал меня, моя нога пошла вверх и пяткой, довольно сильно, снизу-вверх, ударила его по нижней челюсти. Она лязгнула по верхней:

Клац! Фу ты!.. Случится же такое. Погрузились в работу. Надо наверстывать потерянное. День стал короче, тайга прозрачней, глухари жирнее, рябчики сошли с ума (яичники подтянулись), свистели, бегали под ногами, пугали неожиданным взлетом. Манок на рябчика сделал из глухариной косточки. Прочистил нутро, заплавил свечным воском, поковырял иголочкой, ножом дырочку сверху просверлил, подул, еще поковырял и засипел манок, заиграл умоляюще-зазывно.

Отдыхали как-то в палатке днем. Денек был теплый, с туманцем, самый рябчиковый. Сунул манок в рот и засипел под самочку. Тут же отозвался, родимый! С хрипотцой, отчаянно отозвался. Переждав немного, поманил и опять затих. Отозвался второй. Затрепетали крылья. Опустились на деревья где-то рядом. Я молчал – изнылись бедные. Орали надрывно, просяще. Коротко откликнулся и, тут же снялись, всхлипывая. Было слышно, как шлепнулись на землю и засуетились, погребли лапками по упавшей листве, зашаркали. Лежа в палатке на спальном мешке, я ждал.

За брезентом палатки зашуршало. Чуть не оглушил – звонко, шепеляво. Отозвался. За стеной побежали и на тебе – сначала один, потом второй, рябенькие, с красными гребешками, с черными полосками под глазами, заглянули в палатку. Полог в палатке был откинут. Потоптались, повертели головами ища самку. Я сипанул26. Птицы наскакивая друг на друга забежали внутрь. «Кыш наглецы!» – махнул на них рукой. Съежились, забуксовали и исчезли. Чума!

Посветлевшей тайгой вышли к перевалу на реку Таз. На карте мелкими черными точечками, сквозь кедрач, был нанесен зимник. Нашли его и на местности – пробитая в салатово-белом ягельнике темная тропа с заплывшими смолой старыми затесями по краям, с упавшими через нее стволами деревьев, перевернутыми косолапыми в поисках живности. Зимник упирался в давно несуществующую деревушку Матылька, на речушке Ма-тыль-кы, которая должна была вывести нас к Тазу и дальше на Пур. Три перехода. Показались заросшие кипреем старые завалинки, проросшие внутри уже приличными деревьями. Угадывались заброшенные, провалившиеся погреба, чистые участки. За некоторыми завалинками белели давно остывшие развалины каменок, сквозь них торчали голые, озябшие осинки.

Деревня стояла на высоком правом берегу. Место было выбрано очень удачно, на крутом изгибе, река просматривалась в обе стороны, на левом берегу разнопятная тайга развернулась до далекого горизонта, растворялась в небе. Под деревней, играя бурунами, шумел перекат.

Еще раз спасибо Василию (он побывал и здесь), по его описанию быстро нашли единственное полу сохранившееся строение, бывший заготпункт. В деревьях стояла маленькая (2,5 х 4,0) м, бревенчатая сараюшка. Завалинка еще прочная. По виду года три назад подсыпали, забили упоры, сверху положили пласты еловой коры, прижали камнями. В углах просело, обнажив гнилые, ржаво-трухлявые замки. Две сушины крест-накрест придавили и без того низкую избушку, провалили латанную корой, тесовую плесневелую, покрытую наростами мха, крышу. Дверь добротная, из лиственничных плах, собранных на клинья. Приперта леси́нкой. Отняли подпорку и, помня предупреждение Василия – вдруг самострел (всякое бывает), осторожно открыли дверь. Сквозь свисающий мусор, обрамляющий дыру в крыше, пробивался дневной свет. В луче света висела удушливая пыль. Глаза пригляделись, стали различать нутро. Двухъярусные нары, крепкие, покрытые старой, сухой слежавшейся травой. У маленького, детского оконца, застланного внахлёст кусками пожелтевшего стекла, сквозь которое еле проглядывался свет, прилип к стене, собранный из коротких слежек, стол. На столе две эмалированные, видавшие виды, облупленные кружки, пара объеденных алюминиевых ложек. Сбитая из того же материала, что и стол, скамейка. В дальнем (подходит ли это определение?) углу очаг – груда каменных голышей, закопченных, потрескавшихся. Несколько старинных, лопнувших чугунных колосников. Над очагом черный, завяленный дымоход, отворенный в небо. Небольшая осиновая чурка, посеченная топором. На земляном полу давно осыпавшийся еловый лапник, несколько ржавых банок из-под тушенки. Поднял, повертел в руках – из каких-то армейских запасов. На стенах кое-где пришпиленные клинышками яркие фотографии красавиц из каких-то журналов. Под потолком, на средней балке, на алюминиевых проволочках, подвешены тряпочные узелки. В них соль, пара горстей рисовой крупы, спички, отдельно завиток бересты и просто на гвоздике рыболовная снасть – леска 0,3, в коробочке несколько крючков. Вот так! Набор для выживания. Все по ЗАКОНУ. Слава таежным законодателям! Их бы в нашу Думу.