Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 2 (страница 12)
Жена Курбского, худая, бледная женщина, дрожала от страха, слушая гневные, полные отчаяния слова мужа.
– Писари наши русские верховодят всем, – продолжал Курбский. – Им же князь великий зело верит. Избирает их не от шляхетского рода, не из благородного, но от поповичей или простого всенародства… Творит новых вельмож своих, желая один веселиться на земле…
Испив воду, он продолжал:
– Коли ты хочешь меня видеть мёртвым перед собою, то я не отъеду и погибну от руки кровопивца. А коли хочешь, чтобы жив я остался…
Скрипнула дверь: вошёл сын Курбского, румяный, русоголовый подросток.
– Батюшко! – весело крикнул он. – Смотри, какую щуку я поймал.
Князь рассмеялся, взял из рук сына рыбу, с напускным любопытством осматривая её.
– Глянь, какие зубы! Ух, укусит!
Сын отскочил от щуки, испугавшись зубастой головы.
Мальчик не понимал того, что происходило в доме. Его удивляло лишь, почему матушка не убирает уже второй день горницы, как всегда, вместе со своими сенными девушками и не покрикивает на них. Напротив, она стала какой-то доброй и кроткой с ними в последние дни. Непонятно и то, что отец перестал объезжать верхом ночные караулы на улицах Юрьева, небрежно одевается в старый кафтан и редко выходит на улицу. Раньше отец каждый день менял новые шёлковые рубахи, а теперь ходит в одной и той же тёмно-серого цвета, которую раньше и не носил. Отец подолгу молится у себя в божнице, много дольше, чем это было прежде, а уединившись, говорит всё время о чём-то с матушкой.
– Пойди покажи рыбину бабушке, – сказал князь, погладив по голове мальчика.
Тот испытующими глазами посмотрел в лицо князя. Отец теперь часто отсылал его куда-нибудь, когда хотел поговорить с матерью…
– Иди, иди… Вот я тебе!
Мальчик нехотя удалился. Мучило любопытство.
Наступила тяжёлая минута раздумья.
– Ты молчишь? – спросил князь, остановившись в тёмном углу с заложенными за спину руками. – Неужто хотела бы ты видеть меня в руках Ирода? Прелютый зверь не учинил бы такой расправы, какую учинит царь Иван надо мною со своим Малютой!.. Польские друзья мои, побывавшие в Москве, сказывают: кровь рекою льётся там. Вот и помысли: скуют твоего мужа по рукам и ногам и по чреслам претягчайшими веригами и в узкую, мрачную темницу измученного пыткою бросят. Потом, не успеет солнышко взойти, и голову ему усекут, и на копьё насадят… Ну, чего же ты молчишь?
Княгиня тяжело вздохнула.
– Пускай будет по-твоему, – тихо, печальным голосом отозвалась она на слова мужа.
– Не по-моему, а по-Божьему!.. На моей стороне Бог, его правда и все его великие угодники… Над его головой окаянные демоны.
– Твоя воля, батюшка государь мой, Андрей Михайлович! Как знаешь, так и поступай, – смиренно произнесла княгиня, сердце которой сжималось и от жалости к мужу, и от страха остаться одной.
После напряжённого молчания она вдруг разрыдалась.
– Батюшка, на кого же ты нас-то оставляешь? Лихим людям на посмеяние, и што ждёт нас всех? Господи, за што же это? Господи?
Курбский принялся ходить по горнице, что-то обдумывая. Зевнул, перекрестив рот.
– Полно горевать! – сказал он. – Будем молить Вседержителя, чтобы не допустил злодея до вас. Верь мне – подниму я короля на Ирода и приду освободить Русь. Будем мы снова с тобой как истинные князь и княгиня. Праотцы наши смотрят на меня из могил. Они жаждут отмщения! Господь Бог Иисус Христос поможет мне, час расплаты недалёк. Уйми слёзы, грешно! Святое дело вершу я, всенародное. Король милостив ко мне, поможет нам.
Княгиня, бледная, растерянная, слушала его, смиренно склонив голову. Чувство давно уже подсказывает ей, что муж её, Андрей Михайлович, холоден к ней, коли так спокойно говорит слова, от которых леденеет её сердце. У него в голове свои мысли, далёкие от семьи… Даже родную мать, и ту он хочет оставить на поругание, а может быть… и смерть! Целые дни перешёптывается он с перебежчиками, подосланными литовским королём, чтобы переманить в Литву и его, князя Андрея Михайловича.
Курбский, стоя у окна и не обращая внимания на жену, говорил так, как будто за окном его слушает толпа народа:
– Он мнит себя цезарем, господином Вселенной… Посылает в чужие, заморские земли своих соглядатаев, постоянно принимает к себе и сажает с собою за трапезу иноземцев, словно бы он и не русский царь, а басурманский либо аглицкий… Кичится морскою ходьбою, но недолго гулять ему по морям. Бояре уж уведомили короля о царёвых кораблях. Обождите!
Близок час расплаты!
Княгине хотелось крикнуть со всею страстностью обиженной, забытой мужем женщины: «Опомнись! Подумай о жене, матери, о сыне!»
Увы, она не смела этого сделать! Не он ли учил её, что «
Княгиня знает, что король Сигизмунд давно переманивает князя на польскую службу, сулит ему золотые горы…
Осенью прошлого года князь Андрей потерпел большое поражение. Имея сорок тысяч воинов, он не смог противостоять четырём тысячам поляков. Тогда же, узнав о гневе царя, он собирался тайно ускакать к королю, да только не твёрдо верил в обещания его. Ныне перешедшие на службу к королю бояре и князья тайно передали через своих послов в Москве дьяку Колымету деньги и письмо для князя, будто король богато жалует всех отъехавших из России вельмож, что им живётся там много свободнее, нежели в Московском государстве.
Ещё суше и холоднее стал князь к своей семье, перебравшись в Юрьев, куда государь назначил его воеводою. Чем ближе к рубежу, тем становился он невыносимее и для своих подчинённых, и для семьи.
– Мужество делает незначительным и потери, – как бы про себя говорит князь Курбский, глядя в раскрытое окно своей богато убранной палаты.
Там, во дворе замка, пруд, и по его глади стая лебедей плавно движется, горделиво изогнув свои тонкие шеи.
– Ждать? Чего? – продолжает князь Андрей. – Враг не токмо тот, кто наносит обиду, но и тот, кто хочет нанести её. Москва смотрит на меня змеиными глазами. Она замышляет против меня злое, так уж пусть она его сама получит прежде того! Можно ли мне, моя государыня, ждать добра от царя? Я не хочу радоваться милостям тирана, легко раскрывающего объятия для людей, ему угодивших… Ненадёжно это.
«Хоть бы молчал, не терзал бы меня», – думала княгиня, снедаемая смертельною тоской. Ей хотелось, чтобы он взял и семью с собою, но князь всячески заминает разговор об этом.
Андрей Михайлович вдруг вспомнил свою ярославскую вотчину, усадьбу, где родился, рос и мужал, лес вблизи княжеских хором; громадные кедры и сосны на гребешке над рекой Курбицей; маленькую бревенчатую церковь, мельницу на реке; старик мельник рассказывал ему в детстве сказки о Бове-королевиче, о побитых пахарем-богатырём змеях-драконах и о многих других чудесах.
Небо там ясное, синее; покровы лугов вытканы жёлтыми, голубыми, белыми цветами, и река Курбица прозрачная – все камешки на дне пересчитаешь, – и есть места, где листва ив и орешника, сплетаясь, нависает зелёным потолком над водою, – здесь скользят по поверхности тощие водяные пауки, ныряют чёрные жуки-водолюбы и лягушки скачут в воду, заслышав шаги… Пахнет древностью, ходят стаями в воде большие серебристые окуни…
Древность! Ради тебя всё. Грязью забросали тебя. Принизили. Отрекаются от тебя, древность, клянут тебя!
Курбский подошёл к жене и сказал строго:
– Коли тебе любо видеть меня во узах и мучениях и смертном усекновении, останусь я…
Княгиня поднялась со скамьи и тихо молвила:
– Христос с тобой!.. Неволить не буду! Добрый путь. Живи!
Андрей Михайлович обнял и крепко поцеловал её:
– Прощай, голубица. Храни тебя Господь.
Ни жива ни мертва опустилась княгиня на скамью.
– Прощай! – едва шевеля губами, прошептала она.
Ночь тёмная, непроглядная окутала Юрьев.
Туча разрослась, затянула весь небосклон.
Из-под чёрных косм её вырываются острые молнии, словно бы туча всею своей исполинскою силою сдерживает поток небесного огня, готового пасть на землю и спалить грешное, не знающее пределов злобы и жестокости человечество.
На крепостной стене, между двух башен, неподвижно стоит князь Курбский, большой воевода, которому царь некогда говорил: «Кроме себя, одному тебе могу я доверить тот древний, отнятый у немцев наш город, зовомый немцами Дерпт».
Спят обыватели, спят привратники, и даже псы сторожевые, и те спят; не заметили они, как два десятка коней были выведены из крепостных ворот.
Курбский снял шлем и помолился. Повеяло холодом, сыростью и гнилью из соседней башни. Совсем недавно сажали туда закованных в кандалы преступников, нарушавших царские законы, немецких буянов, в хмельном виде порицавших Ивана Васильевича, прятали туда и морили голодом изменников родины. А теперь там сидит один дьяк за поношение его, воеводы Курбского.