Валентин Денисов – Фронтовой дневник княжны-попаданки (страница 2)

А тут совсем все не по приколу…

Где-то вдалеке снова звучит взрыв, и я даже вздрагиваю от неожиданности. Странная штука эта, разум. Почему он принес мне именно фронт? Почему война? И главное, почему именно это время?

Делаю глубокий вдох. Наполняю легкие приятным свежим воздухом, наслаждаюсь им. Наслаждаюсь каждой ноткой его аромата.

Какой бы ни оказалась финальная точка моего затухающего разума, радует, что в ней есть, чем насладиться.

Открываю глаза и смотрю прямо в небо. Оно голубое и чистое. Даже не верится, что под таким небом может идти война. Самая настоящая, кровопролитная и безжалостная.

Пытаюсь вспомнить, в какую войну наши войска носили такие мундиры, как носит Серафим Степанович. Навскидку это все же конец девятнадцатого века. Тогда как раз шла Русско-турецкая война. Неужели это она и есть?

Впрочем, это не важно. Если у меня начались галлюцинации, значит осталось уже не очень долго. Значит моя жизнь уже подходит к концу. Можно попробовать насладиться ею.

Переворачиваюсь на бок. И даже это кажется мне невероятно приятным. Ведь в последнее время я постоянно лежала на спине, не в силах повернуться.

— А это что такое? — нащупываю рядом с собой какую-то банку.

Она практически пустая. Лишь пара капель остается на дне. Словно содержимое банки было вылито или… выпито.

Принюхиваюсь и понимаю, что эта банка точно оказалась здесь не случайно. Ее кто-то принес и, скорее всего, пытался ею навредить мне. А может быть даже и навредил.

Ведь в банке налит мышьяк! И такого количества наверняка хватило бы, чтобы избавиться от раненой и умирающей девушки.

Глава 3 Принятие

Какое-то время лежу в страхе. Держу в руках эту треклятую банку, словно тот, кто хотел мне навредить, увидев ее испугается и убежит.

На самом деле боюсь я не таинственного незнакомца, решившего применить мышьяк, а последствий. Кажется, что, если я не сумею защититься, закончится моя жизнь не только здесь, во сне, но и наяву.

А мне ведь только выпал шанс хотя бы немного порадоваться жизни.

Не знаю, сколько проходит времени, но владелец банки так и не приходит. Словно теперь ему нет до меня никакого дела. Словно он уверен, что его затея удалась.

Зато приходит голод.

Фляжка с водой заканчивается достаточно быстро. Несмотря на наставления Серафима Степановича, не считаю нужным ограничивать себя в воде. Заблуждения прошлого способны принести больше вреда, чем пользы. А мне в жизни и так вреда немало досталось.

— Анастасия Павловна, вы кушать изволите? — сестра Аглая, как обращался к ней мужчина, подходит как раз в тот момент, когда желание есть становится невыносимым.

Не знаю, как давно я не ела, но сейчас не отказалась бы даже от безвкусной каши из прописанной мне врачом диеты.

— Если можно, не отказалась бы, — тихонько отвечаю, боясь, что резкую реакцию могут принять за горячку.

— Можно, конечно, миленькая вы моя! — улыбается девушка и, чуть склоняя вперед голову, перекрещивается. — Принесу сейчас!

Аглая уходит, а я смотрю ей вслед и понимаю, что девушка не просто сестра милосердия. У нее на груди я успела заметить крест, а сама манера поведения подсказывает, что она — человек веры.

Впрочем, на фронте такие люди нужны. Ведь нужно укреплять веру воинов не только в императора, но и в Бога.

Зато в моем случае человек, использовавший мышьяк, точно с верой в ногу не идет. У него имелись свои намерения. И чем ему могла навредить девушка, в теле которой я теперь оказалась, остается большой загадкой.

— Ваш завтрак, Анастасия Павловна, — сестра Аглая возвращается с тарелкой и чашкой. — Серафим Степанович наказал не давать вам жирного. Да разве ж в вашем состоянии можно иное кушать? Вам ведь сил набираться нужно…

Принимаю тарелку и вижу большой кусок мяса с прослойкой жира, который уложен на разваренную картошку.

— Спасибо вам, хорошая моя, — благодарю ее. Жир я не люблю, а вот наличие в рационе белка очень даже приветствую. Мне сейчас силы не помешают.

— Не благодарите, Анастасия Павловна! Вы главное выздоравливайте. Нам ведь самим болеть никак нельзя. Нам раненых лечить нужно, жизни их спасать.

— А раненых-то много? — знаю, что в те времена ранений было меньше, чем потерь. Тогда с поля боя только в случае успеха забрать могли. Не на чем было увозить.

— Да здесь-то не много, — качает головой Аглая и хватается за крест. — А впереди, говорят, не сосчитать. Все палаты заполнены.

— Значит работы хватает… — произношу задумчиво и принимаюсь за еду.

Я хоть и во сне, но все же остаюсь весьма квалифицированным хирургом. Значит толк от меня точно будет. Только бы не мешал никто. А там разберусь.

— А кто такой Серафим Степанович будет? — спрашиваю, решив, что в случае чего спишу все на потерю памяти. Все равно меня в ней уже обвинили.

— Так врач же ж. Разве не помните вы, Анастасия Павловна?

— Помню, что знакомы мы с ним, — переиначиваю ситуацию. — А что врач не помню.

— Даст Бог, все-все припомните, — продолжает она теребить крест. — Нам же солдатиков лечить надо. Бедненькие они. Каждый день помирают.

— Вылечим! Это я вам точно обещаю, — доедаю завтрак и отдаю посуду. — Я скоро в себя приду и начну лечить.

— В таком случае не смею вас более беспокоить, Анастасия Павловна, — кланяется девушка. Только сейчас я примечаю, что относится она ко мне как-то слишком почтительно. Как обычно к княгиням, да баронессам относились.

— Сажите мне, сестра Аглая, может вы знаете, откуда этот флакон взяться мог? — решаю воспользоваться ситуацией и задаю, пожалуй, самый волнующий меня вопрос.

— Таких банок у Серафима Степановича целая фура набита, — пожимает плечами девушка. — Да только мне почем знать, что в них налито, то или не то?

— Значит у Серафима Степановича?.. — не думаю, что сам врач хотел мне навредить. Если бы хотел, навредил бы. У него все шансы были.

Значит кто-то из приближенных. Кто-то из своих. Но много ли людей доступ к лекарствам врача имеют?

— Пойду я, — по всей видимости, приняв мою задумчивость за усталость, произносит Аглая. — А вы, отдыхайте, Анастасия Павловна. Вам силы восстанавливать нужно.

— Спасибо, хорошая моя! — киваю ей. Но прежде, чем отпустить, все же прошу кое-что для меня сделать: — Можно напоследок я об одолжении попрошу? Принесите мне воды попить. Той, что Серафим Степанович дал, уже не осталось.

В качестве доказательств протягиваю пустую флягу, в которой даже ничего не плещется.

— Как это не осталось? — девушка даже округляет глаза от удивления. — Разве вам доктор не говорил поменьше пить?

— Прошу вас, принесите попить. А Серафиму Степановичу мы ничего не скажем.

— Ой, достанется мне от него… — переживает Аглая, но фляжку все же берет. — Вы точно ничего ему не скажете?

— Точно-преточно! — обещаю я.

Девушка уходит. А я опускаюсь обратно на сено и радуюсь, что хотя бы одному человеку в этом месте я могу доверять.

Глава 4 Лагерь

До обеда лежу никем не тревожимая. Проходящие мимо телеги солдаты не смеют меня беспокоить, хотя, пару раз некоторые из них заглядывали, чтобы посмотреть на меня. То ли из интереса как я, то ли прежде меня не видели.

Удивительно, но отлежавшись, начинаю ощущать еще больший прилив сил, чем чувствовала утром. Словно жизнь продолжает наполнять мое новое тело. Или просто я сама отвыкла от ощущения полного здоровья.

— Как же хорошо! — потягиваюсь, наслаждаясь каждым движением.

Хочется двигаться! Полежать я и в реальности успела. А здесь, в молодом теле, полная сил, я не должна оставаться на месте. Я должна действовать!

Сажусь и ощупываю руками голову. Место, где стягивающая голову повязка засохла коркой, от прикосновений совершенно не болит. Словно и нет под ней никакой раны.

Но ведь Серафим Степанович не мог ошибиться…

Осматриваю платье и, найдя на нем карман, убираю в него банку. Вполне вероятно, что она мне еще пригодится, чтобы использовать в качестве улики. Если конечно же здесь принято на подобное обращать внимание.

Тихонько, стараясь не упасть, слезаю с телеги. Это сделать оказывается куда проще, чем мне представлялось, но привычка считать себя неспособным двигаться инвалидом не позволяет торопиться.