Валентен Мюссо – Женщина справа (страница 7)
Полагаю, те, кто знаком со мной, считают, что я неплохо выпутался. У меня не было несчастного детства. Воспитанный бабушкой, я всегда был обласкан, защищен, окружен неимоверной заботой. Больше всего я страдал от невозможности хранить в сокровенном уголке что-нибудь памятное от самой матери. Она ничего мне не оставила: ни изображений, ни духов, ни воспоминаний о нежностях. Вся ее жизнь в итоге свелась к нескольким броским заголовкам в старых газетах. В конце концов она стала для меня всего лишь жертвой загадочного преступления.
Точно не знаю, когда бабушка в первый раз открыто заговорила со мной о ее исчезновении. Судя по всему, мне было не больше шести или семи лет. Ее имя не было окружено молчанием, в гостиной висело много фотографий. Я вырос, постоянно видя ее лицо и не зная, кто она такая на самом деле. Моя бабушка никогда не называла ее: «твоя мама» или «моя дочь», исключительно «Лиззи». Она говорила о ней отстраненно, без заметных эмоций, как если бы та просто уехала в путешествие и одним прекрасным утром вернется домой. Мне понадобилось очень много времени, чтобы понять: это странное поведение являлось единственным средством, которое она нашла, чтобы выдержать это испытание.
Что еще сказать? Неожиданно прерванные съемки «Покинутой» снова возобновились с другой актрисой, утвержденной на эту роль: Кларенс Рейнолдс, знаменитость, которая была популярна у публики до начала 60-х. Я всегда находил ее игру неестественной и манерной, но вряд ли мое мнение по этому вопросу было действительно объективным. Дело, которое в течение многих недель находилось в центре внимания всей страны, потихоньку забылось. Однако на протяжении пяти или десяти лет имя Элизабет Бадина снова появлялось в нескольких статьях, посвященных куче дел, не раскрытых департаментом полиции Лос-Анджелеса. Моя мать находилась там вместе с другой Элизабет – Бет Шорт, прозванной Черный Георгин.
Я видел эти фильмы только по одному разу каждый, когда мне было 16 или 17 лет, по случаю составления программы небольших кинотеатров района. Сидя в темноте, я с беспокойством ждал ее появления и, когда это происходило, чувствовал себя виноватым, что не испытываю никаких эмоций. Теперь я был совершенно бесчувственным.
Уже во время учебы в университете на вечеринке с обильными возлияниями я имел неосторожность заговорить о своей матери со студентом третьего курса, которого считал своим другом. У меня было обыкновение, выпив лишнего, приниматься изливать чувства или стараться привлечь к себе внимание. Я не особенно хорошо помню ни как об этом зашел разговор за столом, ни что я такого рассказал в тот вечер, но дело в том, что на следующий день мою историю знала половина кампуса.
Мой «секрет» разлетелся повсюду, будто пыль на ветру. Я, обычно сдержанный и неприметный, обрел всеобщую популярность, такую же нездоровую, как и внезапную. Когда я проходил, мне вслед оборачивались. Меня окликали повсюду: в аудиториях, в библиотеке, в кафетерии: «Эй, Бадина! То, что говорят, это правда?» Девушки, которые до сих пор никогда меня не замечали, принялись сами подходить и выражать настораживающее сострадание, будто я десятилетний мальчишка, только что потерявший родителей в автокатастрофе. Для некоторых из них демонстрация сочувствия быстро превратилась в кривляние. Они строили глазки, клали мне руки на предплечья, осторожно качали головой, чтобы побудить меня к откровенностям. В своей огромной наивности я тогда не понимал, что они со мной заигрывают. Когда же я пытался перевести разговор на другую тему, то видел, как в их взглядах гаснет крохотный огонек интереса, порожденный моим положением сироты. Ситуация была нездоровой: я был словно один из тех серийных убийц, которые, ожидая исполнения приговора в камере смертников, получают со всех концов страны от своих «поклонниц» пламенные письма и предложения пожениться.
Однажды утром я обнаружил в своем почтовом ящике экземпляр книги, которая, кажется, вышла в начале 80-х. В ней рассказывалось о скандалах и уголовных делах, которыми была буквально усеяна история Голливуда. Автором ее был преподаватель университета в Огайо. На достаточно безвкусной обложке был изображен ролик кинопленки, покрытый большими пятнами кетчупа, изображающего кровь. Листком с рекламой канцелярских товаров, вложенным посредине книги, была отмечена глава в десяток страниц, посвященная исчезновению моей матери. Кто положил эту книжонку ко мне в ящик, я так и не узнал и никогда не старался узнать. Может быть, одна из моих новых поклонниц или, что более вероятно, студент с кинематографического отделения, одержимый убийством Шерон Тейт[22] или смертью Мерилин. Я прочитал только заголовок – «Тайна Элизабет Бадина» – перед тем как швырнуть это произведение в первую попавшуюся урну. С какой целью мне был сделан этот подарок? Кто-то подумал, что этим доставит мне удовольствие? Или что я из чистого мазохизма стану поворачивать нож в ране, которая так и не зажила?
На этом дело не закончилось. Один писака из университетской газеты, мечтающий однажды заполучить Пулитцеровскую премию, целыми днями преследовал меня, упрашивая дать интервью. Это был хитроватый тип с лицом, покрытым угрями, и с неестественной манерой говорить. С блокнотом на спирали в одной руке и ручкой в другой он торчал под дверью моей комнаты и повсюду сопровождал меня, обещая ни много ни мало сделать из меня «живую легенду кампуса». При этом он забывал уточнить, что сенсационная новость даст ему возможность написать о чем-то другом, кроме обычных результатов соревнований по атлетике и баскетболу. Он не отвязался, пока я в открытую не пригрозил ему. Три дня спустя в рубрике «Это было вчера» он опубликовал бесконечную статью о моей матери, представляющую собой неуклюжую компиляцию из газетных материалов, которые он, должно быть, разыскал в библиотеке. Единственное, что, без сомнения, принадлежало его перу – это мстительные выпады в мою сторону. Меня изобразили спесивым, не в меру амбициозным студентом, который в поисках популярности бессовестно эксплуатирует ужасную семейную драму.
Увидев, что я, весь кипя от ярости, нагрянул в комнату, которую занимала газета, он, испуганно поскуливая, удрал в коридор. Не помня себя, я помчался за ним, осыпая его всеми известными мне ругательствами. Двое парней, гораздо крепче меня, попытались меня перехватить, но я изо всех сил отбивался, чтобы избавиться от их хватки.
Думаю, это был единственный раз в жизни, когда я действительно был способен кого-то убить. Не было ни яростного сражения, ни кровавой схватки. Разбирательство, затеянное, чтобы восстановить мою попранную честь, было задушено в зародыше. До смерти перепугавшись, борзописец пропустил ступеньку и кубарем полетел вниз, что закончилось для него сломанной рукой и трещинами в ребрах. Мне же это происшествие стоило вызова к декану. Чтобы не терять лицо, мой недруг заявил, будто я трусливо столкнул его с лестницы. Его словам поверили лишь наполовину. Позорная статья, ставящая университет в двусмысленное положение, явилась для меня смягчающим обстоятельством. Никто не подал жалобу. На месяц нас обоих отстранили от занятий. С того дня я прослыл в кампусе странным типом, от которого лучше держаться подальше. Я ничего не сделал, чтобы избавиться от такой репутации, и поклялся никогда больше ни с кем не говорить об этой истории.
Я выехал из Нью-Йорка в следующую субботу после встречи с Кроуфордом, около восьми часов утра, направившись на север. Погода была просто лучезарной. Настроение поднималось при одной мысли, что я выехал из города. К тому же я был один в машине, что давало возможность спокойно поразмышлять. Накануне Эбби снова уехала на съемки рекламы. Мы провели вместе утро, и я старался вести себя как можно спокойнее. Я не сообщил ей о предстоящем путешествии, и чтобы сдержать слово, и потому, что не знал, как с ней об этом заговорить.
Я преодолел путь на одном дыхании, остановившись, только чтобы заправить машину и выпить чашку кофе на заправке поблизости от Кренберри-Лейк. Пересекая Коннектикут, я окончательно погрузился в размышления. Может ли Харрис не знать, что я сын Элизабет? Могло ли его предложение быть результатом обычного совпадения? Какую выгоду с профессиональной точки зрения он получает от сотрудничества со мной? Харрис перфекционист и все проверяет до мельчайших деталей. Кроуфорд особо подчеркнул его желание быть окруженным людьми, к которым у него абсолютное доверие. Я без труда представил себе, как он ведет расследование, касающееся будущих сотрудников. Несмотря на все принятые мной предосторожности, некоторые в кинематографической среде знали мою историю. Начать хотя бы с Катберта. Харрис знал, кто я такой; утверждать обратное было практически невозможно.
К 11 часам неброский белый указатель известил меня, что я въезжаю в Массачусетс. Я последовал дальше однообразной дорогой, обсаженной густыми деревьями, скрывавшими всю жизнь этой местности. В конечном итоге меня совсем не удивляло, что Харрис выбрал этот штат, чтобы провести там остаток жизни: колыбель Америки, пассажиров корабля «Мейфлауэр», первых поселенцев Новой Англии, сердце Войны за независимость. Его фильмы, несмотря на то что принадлежали к разным жанрам, рассказывали значительную часть истории страны – от покорения больших территорий до коррупции в политическом мире, мимоходом затрагивая удушающую пуританскую атмосферу провинциальных городов, – сюжет, который стоил ему немалых проблем с цензурой и властями. Впрочем, он это умело обыграл, извлекая пользу из своих трудностей, чтобы провозгласить свою непримиримую независимость.