Вальдемар Лысяк – Французская тропа (страница 43)
Эта же земля помнит и другие средневековые танцы смерти, предводительницей в которых была бессмертная дама в белом саване. По церквушкам и часовням остались реликты безумия многовековой давности в виде замораживающих кровь в жилах фресок. Впервые они появились в XIV веке, во Франции, самыми старыми из известных примеров были уже не существующие росписи на кладбище Невинных Младенцев в Париже, 1424 года. Все такие изображения, где бы ни находились, называются "Танец Смерти". В небольшом городке Кермария-ан-Исквит одно из них попалось и на моей тропе.
Кермария-ан-Исквит располагается в нескольких километрах от залива Сен-Брюк. Совершенно типичный городишко – различить их можно только по форме церковной башни. Зато в Кермарии-ан-Исквит имеется "Танец смерти", а это уже громадное отличие. На пальцах обеих рук можно пересчитать живописные памятки старины с подобной темой; всех пальцев нескольких людей хватило бы, чтобы пересчитать их на континенте. В Средние века они появлялись, словно грибы после дождя, только время устроило для себя грандиозную грибную охоту.
Чудовищную волну танцев смерти в средневековой Европе вызвали нарастающие общественные психозы, подкармливающиеся страхом перед концом света, и накручиваемые, словно часовые механизмы, стихийными бедствиями, войнами и выплесками мистицизма. Конец тысячелетия, объявляемый шарлатанами и фанатиками, которые использовали пророчество Иоанна ("Когда же пройдет тысяча лет, будет развязан сатана в темнице своей, и выйдет он") как конец света; и этот же конец тысячелетия возбудил напряжения, которых Европа давненько уже не испытывала, в результате чего он быстро окрасился кровью. Руль Глабер в своей хронике тысячного года так описывал тогдашнее одичание: "Люди яйцом или яблоком приманивали детей, чтобы пожрать их (…) голод был такой, что человеку даже звери не были так страшны, как другой человек (…) некий человек продавал на рынке в Турнусе человеческое мясо словно обычную еду".
Голод этот был вызван тем фактом, что толпы людей бросали работу и, ничего не видя, шли, куда глаза глядят, опустошая земли, и так уже опустошенные войнами. 1000 год прошел, а мир продолжал существовать, только это мало что изменило. Все больше людей не выдерживало шока и ударов от болезней и военного зверства. В конце концов, даже дети начали бросать дома, объединялись в дикие стада и направлялись к неизвестной цели, к царствам справедливости, расположенным где-то за горизонтом.
В XIII веке появились бичующиеся. Они были продуктом напряжений и шоков, о которых шла речь выше, а так же уверенности в том, что "черная смерть" (зараза) и войны – это кара, посланная Богом, поэтому нужно Бога умолить безжалостным покаянием. По дорогам всей Европы в испарениях ладана тянулись процессии безумцев, бичующих свои обнаженные тела, попеременно поющих набожные песни и воющих от боли, возбуждаемых христианскими дервишами и захватывающих за собой обитателей городов и деревень. Отсюда было уже очень близко до танцев смерти.
В средине XIV века произошло сопряжение трех основных несчастий тогдашней Европы: безумствовала столетняя война, началась и быстро распространялась чума (1348 – 1351), а тут еще и всеобщий голодомор. Несчастные объединялись в толпы, которые вскоре охватила неведомая до сей поры эпидемия танца. Это, как раз, и был танец смерти. Охваченные всеобщим сумасшествием люди танцевали, держась за руки, на полях и трактах, на кладбищах и в церквях, очень часто бичуя себя при этом до крови, молясь или же ужасно богохульствуя, у многих случались слуховые и зрительные галлюцинации. Так танцевали они до полного упадка сил, после чего в конвульсиях и спазмах валились на землю, рвали на себе и других одежду и кожу, пока, наконец, не умирали в страшных муках. Понятно – большая часть танцоров умирала не от самого танца, но от заразы, голода или ран. Потом такие танцы начали инсценировать – толпа плясала вокруг телеги, на которой сидела фигура, изображающая смерть. Наконец эти танцы проникли в театр – в 1449 году бургундский герцог устроил спектакль "Танец смерти" в своем дворце в Брюзге. Эхо таких пробуждающих ужас церемоний можно обнаружить в народных обрядах еще и сегодня. Так или иначе – предводителем всех этих карнавалов была белая дама с косой, и именно так начали представлять танцы смерти французские художники.
Из Франции тема проникла в Швейцарию и Германию, потом в Англию, Польшу и другие страны Европы. В часовнях, соборах и монастырях рисовали смерть поначалу в виде мумифицированного, высушенного трупа, начиная же с XV века – в виде скелета, классическое изображение которого представил Гольбейн младший в знаменитой серии гравюр по дереву, названной "Танец смерти". Источники такой аллегорической персонификации следовало бы искать в скелетах, которых можно увидеть на позднеримских саркофагах, а так же на фресках в Куме и Помпее. Среди более молодых источников упоминают "Триумф смерти" – приписываемую Орканьи фреску в пизанском Кампо Санто.
Еще больше версий существует относительно этимологии для французского названия "danse macabre", которое переводится как "танец смерти", но точно так же его можно перевести как "танец, вызывающий ужас", "макабрическая пляска". Относительно последнего выражения: нам до сих пор не известно, откуда оно взялось.
В XIII или XIV веке родилась легенда о набожном старцу Макаре, которого доводили до гнева развратные танцы гулящих парижан на улицах и площадях города. Одаренный сверхъестественными силами он, якобы, ходил по Парижу и, увидав толпу развратников, делал своим посохом кабалистический знак, в результате чего люди бросались в безумный пляс, обязательно заканчивающийся смертью. По той же самой легенде – когда старец умер, труп его показывался людям еще долгие годы, вынуждая их плясать танец смерти. Потому его и назвали "danse Macabre" (правильнее следовало бы перевести "танец Макабра"), а потом это выражение переродилось в "danse macabre". В свою очередь, по словам Гастона Пари, слово "макабр" взялось от некоего Макабра из книги "
Одними из самых знаменитых изображений были Танцы смерти (в основном, фрески и полихромии; из которых сохранились не все) в часовнях: Хангерфорд в Солсбери и Святейшей Девы Марии в Любке (1463), в монастырях: Олд Сен-Пол в Лондоне и Клингенталь в Базеле, а так жде в церквях: в Берне (две картины Н. Мануэля 1515-1520 гг.) и Святейшей Девы Марии в Берлине (XV век). Все это за пределами Франции, к
В XVII, XVIII и XIX столетиях кошмарная тема была уже исключительно доменом искусства, могло показаться, что она никогда уже не вернется в реальную жизнь. Замечательная гравюра на меди директора аугсбургской Академии Искусств, Д. Ридингера, образцом для которой, скорее всего, была картина из краковского монастыря бернардинцев; в особенности же – меланхоличный
И вдруг, в конце XIX века, историки и исследователи культур услышали о "краснокожем Мессии" Уовоке, и они с изумлением поняли, что танец смерти ожил в своей средневековой, кровавой форме. На этот раз уже не в Европе, а в Северной Америке. Это неожиданное возрождение "danse macabre" было связано с изгнанием сиу огалалла, племени символичного, поскольку именно оно породило величайшего воина в истории индейской эпопеи, оно выиграло самую славную битву индейцев с армией Соединенных Штатов, но подверглось полному уничтожению в результате танцев, начало которым дал фальшивый пророк.
Фальшивые пророки – они имеются в каждой расе, в каждом народе, в каждом племени. Землетрясения принесли меньше вреда, чем они. Опустошители душ и сердец, почтальоны лживых идей; ангелы, блуждающие по кладбищенским облакам; жрецы Апокалипсиса, проводящие мессы уничтожения; выдающие себя за тех, которым приказано лепить золотые чаши из глины людских страданий; торговцы розовыми мечтами, которые насыщают до состояния кипенного багреца, всегда откровенные и открытые. "как же легко быть откровенным, когда не говоришь всей правды", - сказал Рабиндранат Тагор. И насколько же легче быть откровенным, если говорить полторы правды. Каждый из них – это банк, который пускает в оборот доверие, любовь к ближнему, утешение и жизненные цели; и валюта эта ходит до тех пор, пока ее не проверить; вот только проверяющий за осознание того, что валюта все же фальшивая, платит смертью. После таких пророков остаются пейзажи без листьев и без восходов солнца.