Ваграм Оганджанян – Прощай Запад (страница 2)
По дороге мы остановились на обочине, под деревьями, разложили лёгкий перекус. Ящики с пивом старший прапорщик Бобриков положил рядом с собой, на переднее сиденье.
– Ну что, Бобриков, где наше пиво? Давай-ка выпьем, расслабимся, – весело окликнули его офицеры.
– Какое пиво? – удивлённо сказал ветеран Афганистана, – Я машину вытаскивал, значит, пиво моё!
Все дружно рассмеялись, решив, что это остроумная шутка, но… оказалось, что это совсем не шутка. Прапорщик, прошедший боевой путь, намеревался грудью защищать ящики с пивом – будто отступать больше некуда, «позади Москва».
Для людей, для которых самое дорогое – это «халява», поведение старшего прапорщика вызвало шок и ненависть. На него смотрели как на идеологического или кровожадного врага. По дороге несколько раз пытались отобрать у него пиво, но Бобриков, участник боевых действий, так крепко прижал ящики к себе левой рукой, будто выносил с поля боя раненого товарища.
Сидя на заднем сиденье, я размышлял о моральных ценностях людей и пытался представить себе Бобрикова на поле боя. В тот день я сделал для себя одно открытие: честь человека наверное тоже имеет свою материальную или финансовую цену. Я понял, что цена чести старшего прапорщика Бобрикова оказалась ниже, чем два ящика пива…
24 февраля 2014 г.
Свою службу в Германии я начал на командном пункте в должности инженера по эксплуатации зданий. Это была сложная система подземных сооружений, напоминавшая подводную лодку, которая требовала постоянного контроля, ведь нужно было обеспечивать чистый воздух, воду и электричество, а также решать более сложные задачи на этом объекте.
Однажды после дежурства мой начальник, майор Крехов, приказал мне принести несколько документов, чтобы внести в них срочные изменения.
– Не могу, товарищ майор, – доложил я. – Вы ведь знаете, что это строго запрещено.
– Как это не можешь, лейтенант? Это приказ! – вспылил начальник.
– Только после разрешения командира полка, – попытался я напомнить о принятом порядке.
– Что? Моего слова тебе недостаточно? Если я говорю, значит, разрешение командира есть. Давай быстрее! – повысил голос Крехов.
Чтобы не обострять отношения, я все же взял документы и отнёс их ему. Майор недовольно принял бумаги, а когда я предложил подписать журнал о приёме, он рассердился еще больше:
– Что еще за подпись? Ты что, мне не доверяешь? – закричал вышедший из себя начальник.
– Простите, товарищ майор, но ведь я не устанавливал такие правила, вы сами знаете, что подпись обязательна, – попытался я его убедить.
– Иди спокойно, завтра лично отдам тебе документы, они из моего кабинета не выйдут, – уже более спокойно и уверенно сказал Крехов.
Спорить не имело смысла. Я пошёл домой отдыхать – на следующую ночь у меня было боевое дежурство.
В полдень раздался телефонный звонок – звонил заместитель командира по режиму. Начал расспрашивать о вчерашних документах и требовать объяснений, почему я вынес их с объекта. Я доложил все как было.
– Документы пропали! – закричал подполковник, – Немедленно приходи, нужно писать объяснительную! Крехов уже доложил мне, что ничего не знает.
Ну и дела! Пока добрался до части, в голове промелькнули тысячи мыслей: суд, немедленная отправка из Германии, увольнение из армии и прочее. Когда я вошёл, в кабинете сидели Крехов и подполковник. После небольшой театральной паузы они предложили решить проблему мирно и внутренне. Цена вопроса – четыре бутылки водки «Smirnoff», которая высоко ценилась в недавно объединённой Германии.
Я радостно побежал в магазин при части и купил им эти бутылки.
– Ладно, ступай, – сказал подполковник, – больше никогда так грубо не ошибайся.
Этот случай стал для меня хорошим уроком – я навсегда запомнил осторожность в работе с документами. Больше Крехов на эту тему со мной не говорил. Он сам случайно потерял документы, или подполковник застал его в своём кабинете, или это была спланированная игра – так я и не понял. Но одно я усвоил чётко: доверие тоже имеет свою цену… Что ж, легко отделался.
25 февраля 2014 г.
После объединения Германии по решению Горбачёва и Шеварднадзе началась эвакуация войсковых частей Советского Союза из региона. В начале 1991 года началась демобилизация и нашего подразделения. Меня перевели в город Ютербог для продолжения службы. В новом гарнизоне я стал начальником квартирно-эксплуатационной службы зенитно-ракетной бригады. Хозяйство было большим – несколько котельных, множество зданий, сооружений и коммунальных объектов.
В этой части мне повезло с начальником. Мой начальник по тылу, подполковник Оленко, был замечательным человеком – деятельным, умным, справедливым и человечным. Родом из Георгиевска Ставропольского края, он знал цену совместно съеденного хлеба и соли. Мы быстро подружились и понимали друг друга с полуслова. Он был гордостью нашей зенитно-ракетной бригады, помогал всем без исключения и пользовался большим авторитетом. Увы, он был первым и последним хорошим начальником в моей службе…
Летом 1992 года он отпустил меня со службы пораньше, чтобы я подготовился к завтрашнему занятию с младшими командирами взводов на тему «Ведение ротного хозяйства». Я занимался конспектом дома, когда вдруг позвонил Оленко.
– Бросай всё и быстро ко мне! – сразу по голосу я понял, что произошло что-то серьёзное. Быстро оделся и выскочил из дома.
Когда бежал в сторону штаба, увидел, что все тоже куда-то бегут. Догнал Оленко.
– Что случилось, Александр Иванович?
– Беги к нашему хозяйственному двору! – коротко бросил он и продолжил бежать.
Вблизи гарнизона был двор, где располагались огород, свинарник и птичник – всё для нужд личного состава. Я опередил остальных, перепрыгнул через забор и вдали увидел солдата, который жестами звал к себе. Подбежав, он доложил:
– Товарищ старший лейтенант, скорее сюда! – и побежал вперёд.
Он открыл дверь уличного туалета, на полу лежал солдат с восточными чертами лица, татарин. А наверху, на потолке, свисал тонкий и крепкий капроновый шнур, обычно использовавшийся для упаковки мешков. Всё было ясно – солдат повесился, а его товарищ, обнаружив, перерезал верёвку и позвонил в часть.
Не раздумывая, мы вытащили его на свежий воздух, и я начал делать искусственное дыхание. Пульса не было. В прошлом подразделении я часто обучал солдат таким приёмам – специфика службы требовала этого, и у меня уже был опыт. Каждый раз, вдувая воздух, я слышал хрип в лёгких и продолжал массаж сердца. Минут пять-семь я пытался реанимировать его, но всё было напрасно. Вероятно, он был мёртв уже какое-то время, а жара только усугубляла положение.
Медики уже были на месте, но стояли как вкопанные и ничего не предпринимали. Подоспел командир бригады полковник Конотоп и потребовал продолжать реанимацию. Я попытался объяснить, что уже поздно, но он не хотел слушать. Снова начал, но понимал – солдат уже не жив…
Так и не удалось спасти его жизнь. В командовании началась паника. Вечером на разборе причин происшествия командир потребовал:
– Кто из вас готов взять на себя ответственность и понести наказание по всей строгости?
Заместители молчали – никто не хотел брать вину на себя, ведь это означало не только немедленное возвращение из Германии, но и прощание с погонами.
– Я готов, товарищ командир, – шагнул вперёд подполковник Оленко. – Виноват я, солдат работал на моём объекте.
Заместители с облегчением вздохнули.
– Нет, – сказал полковник Конотоп. – Вернитесь назад, Александр Иванович. Я не услышал ничего от нашего технического заместителя, в батальоне которого служил солдат. Ни командир батальона, ни сам заместитель никогда не интересовались проблемами солдата. Я доложу наверх о наказании подполковника Казачка.
Оленко остался в части, а Казачка и его командира батальона отправили домой в союз. Меня же больше месяца таскали в военную прокуратуру на допросы:
– Почему ты оказался на месте происшествия первым? Какие у тебя были отношения с этим солдатом?
Понял, что и меня подозревают. Таков был мой урок за проявленную инициативу. В конце концов меня оставили в покое.
Позже я ещё много раз сталкивался с подобными случаями, но этот был первым и самым запоминающимся.
Нет на свете чувства тяжелее, чем осознание своего бессилия в попытке спасти человеческую жизнь.
27 февраля 2014 г.
Я никогда ничего и никого не боялся, страха для меня не существовало… Но теперь есть то, чего я боюсь. Смеяться не надо – это военные врачи…
В 1990 году моя жена родила нашего первенца Тиграна в роддоме центрального госпиталя Белица в Германии. Роды были тяжёлыми, ранним утром. Она лежала без сил на кровати, чувствовала себя очень плохо. Утром к ней подошла главврач – женщина – и начала кричать: почему не встаёт с кровати? Жена ответила:
– Нет сил, очень плохо себя чувствую.
Врач снова закричала и заставила её встать и пойти. Жена сделала пару шагов, потеряла сознание и упала на пол. Когда очнулась, врач вместо помощи бросила ей в лицо:
– Вот такие вы, армяне, никчёмные, поэтому Бог вас всегда наказывает…
Она намекала на землетрясение в Спитаке в 1988 году и события в Карабахе, когда армяне понесли большие потери.
Жена долго плакала от возмущения – ей было всего 22 года.
Во дворе той больницы, когда я приходил навестить жену, часто встречал бывшего лидера ГДР Эриха Хонеккера с женой, прогуливавшихся по больничному парку. Возле пожилой пары всегда шагали двое солдат – видимо, для обеспечения безопасности.