Вагид Мамедли – АТРОПАТЕНА (страница 8)

Пятая глава

В дворцовых покоях Шамона шел напряженный разговор. Обратившись к своему ближайшему наперснику, Шамон с негодованием сказал:

– Надовар! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Зачем ты привел Албанера во дворец? Ты же привел сюда нового врага!

Маг не повел даже бровью. Он спокойно ответил:

– Шамон! Пусть мне будет свидетелем Великий Ангел Тьмы, но я сделал все, чтобы склонить его на нашу сторону. Я денно-ношно убеждал его, что такое настоящая истина, что нет ничего выше, чем наша вера и ее властителя, этого нашего Верховного божества, но ничего не добился. Тогда, чтобы заколдовать и подчинить своей воле, я изготовил особый настой из молотых когтей василиска и порошка из зубов нильского крокодила. Когда мы обедали, я дал ему этот настой , чтобы он запил кушанье, и сказал, что это самый чудесный из всех напитков в мире. А он понюхал его и вылил на пол. Я рассказывал ему о могущественном Люцифере и о его любви и щедрости к тем, кто его чтит и поклоняется, а он сказал, что это ему неитересно; я использовал против него пятьдесят своих самых сильных заклинаний с использованием восковых и глиняных фигур – ничто на него не подействовало! Он настолько чист душой и настолько любит жизнь, что всякие разговоры о нашем Ордене Черной Ночи вызывали у него скуку. Я даже пытался испугать его, превратившись в тигра. Он взял меня за шиворот, как котенка и выбросил за дверь. Так что сделать его нашим избранным рыцарем у меня пока не выходит. Послушного раба нашего учения из него тоже еще не получается..

Шамон озабоченно посмотрел на Надовара. Даже по лицу его можно было догадаться, насколько пугает его присутствие Албанера во дворце. Хотя Шамон все еще безгранично доверял своему сообщнику, но умный и проницательный Албанер мог рано или поздно догадаться об их планах и предупредить Ваче.

Вдруг Шамона словно осенила отличная мысль. Он встал с места и сказал:

– Послушай, Надовар. Ведь после того, как он вместе с тобой покончил с теми драконами, от него уже ничего не требуется. Свое дело он сделал. Мне кажется, надо найти какой-нибудь повод, чтобы удалить его из Албании.

– А вот мне кажется, что ему пора ехать в свою деревню. Она, кажется, где-то около Пайтаракана.

Шамон, только что говоривший о своем желании, чтобы Албанера выдворили из страны, тут же передумал. Такими людьми, как он, разбрасываться было бы неразумным. В конце концов, он только недавно тут появился и еще ни с кем тут не свел знакомств. Похвально и то, что он сразу встал на защиту царства и ничего не попросил для себя. Значит, при новом царе он будет вести себя так же скромно и беспрекословно выполнять его приказы. "Да, он нам может очень даже пригодится" – подумал он.

Шамон взглянул на Надовара и ответил:

– Знаешь, Надовар, я сейчас сейчас подумал, что еще рано с ним расставаться Пусть пока остается во дворце и развлекается, как хочет. Например, захочется отправиться на соколиную охоту – пожалуйста. Понадобится красивая танцовщица рабыня и музыканты – пожалуйста. А когда настанет время разобраться с Ваче, мы позовем к себе Албанера и поговорим с ним. Так что мы пока должны обращаться с ним со всем уважением и постараться завести с ним дружбу. А там посмотрим.

Надовар замахал на него руками:

– Что ты, говоришь, Шамон? Албанер не какой-то там дворянин, он царский сын. Так просто тебе с ним не договориться. Он ни за что не подчинится тебе, уж я его знаю. Но тут есть один выход. Он состоит в том, что подарить ему самую драгоценную жемчужину Албании.

Когда Шамон с вниманием посмотрел на него, Надовар внезапно встал с места и зашагал к выходу.

– Ты куда, Надовар? – удивленно окликнул его Шамон. – В чем дело? О какой такой жемчужине ты говоришь?

Надовар остановился на ходу и обернулся:

– Шамон, я боюсь, что если я назову ее имя, ты меня убьешь!

– Какая чушь! – удивился он. – С чего это мне тебя убивать? Говори, что за жемчужина?

На лице Надовара появился страх. Отступая назад, он с трудом выговорил:

– Я говорю о Мехриджан! Как только Албанер ее увидит, он без памяти влюбится в нее!

Едва Шамон услышал эти слова, он закричал громовым голосом:

– Молчать! Не смей упоминать ее имя!

– Но Шамон…

– Я сказал, молчать! Не хватало того, чтобы я выдал за него замуж мою красавицу из красавиц! Он только и о том и думает, как отомстить нам за своего отца!

Тут разъяренный глава албанских рыцарей выхватил свой меч и , приставив его к груди Надовара, сказал:

– Если ты когда-нибудь назовешь имя моей дочери вместе с именем Албанера, считай, что ты мертв.

Надовар, отступая назад, с ужасом в глазах кивал Шамону.

***

Откуда было знать Шамону и Надовару, что Албанер и Мехриджан уже давно были безумно влюблены друг в друга?

После того, как Албанер с победой вернулся из Газаки и на приеме у царя увидел ту девушку, он уже не знал покоя. "Кто же она? – думал он. – Раз она сидела рядом с какой-то пожилой дамой неподалеку от царицы, значит, она близка к престолу. Значит, она должна часто бывать здесь. Но как же мне увидеть ее снова? "

На следующий день после триуфального возвращения Албанера и Надовара в Албанию, царь устроил в их честь большой пир на всю страну. Повсюду во славу героев резали тысячи овец и сотни быков. А во дворец были еще срочно доставлены сотни осетров, выловленных в Хазарском море. Кроме того, сюда были приглашены лучшие музыканты и озаны. Едва гости стали рассаживаться по местам, Албанер с бьющимся сердцем увидел, как в зал торжеств вошли две женщины с гордой осанкой настоящих дворянок . Одна была значительно старше другой. Судя по всему, она была матерью той самой девушки.

Едва глаза Мехриджан и Албанера встретились, он почувствовал, что между ними пронеслась какая-то огненная искра. Он все не мог оторвать очарованного взгляда от этих ее огромных голубых глаз, сверкающих как алмазы, черных бровей, изогнутых, как изящные луки, полных губ цвета вишни, этих румяных щек и белоснежного лба.

Вдруг она поднялась с места и пошла в сторону выхода, ведущего в коридор. У Албанера так заколотилось сердце, что, казалось, сейчас оно выскочит из груди. Он тоже встал и вышел в коридор.

Незнакомая девушка стояла немного поодаль и, глядя в маленькое серебряное зеркальце, прихорашивалась.

Едва она услышала его шаги, она обернулась и опустила голову.

Албанер подошел к ней и ласково спросил:

– Как тебя зовут, о чудесный ангел?

– Мехриджан, – ответила она и, подняв голову, устремила на него свои прекрасные глаза.

– А меня зовут Албанер.

– Я знаю. Тебя знает уже вся Албания.

– Мехриджан, Мехриджан, какое у тебя прекрасное имя!

– И у тебя, Албанер. И ты тоже прекрасен.

Албанер вдруг почувствовал, что все для него в мире потеряло значение. Если бы это было возможно, он бы вечно стоял бы с ней вот здесь, в этом полутемном дворцовом коридоре и тонул в ее бездонных глазах.

Тут в коридоре появилась женщина, которую Албанер принял за мать Мехриджан.

Она позвала:

– Мехриджан! Куда ты подевалась? Отец тебя спрашивает.

Мехриджан быстро достала из рукава свой платок и, протянув его Албанеру, сказала:

– Завтра утром я буду гулять со своей служанкой у озера. Приходи туда

Сказав это, она вернулась в зал..

Албанер прижал к груди платок, поданный ей Мехриджан, и понял, что никогда еще не испытывал такого ощущения бесконечного счастья.

****

После того, как любовь Ифриты были холодно отвергнута Албанером, о подвиге которого в стране уже слагали песни, она чувствовала себя бесконечно оскорбленной. Не находя себе места от ярости, она только о том и думала, как отомстить этому невеже. Ифрита чуть ли не каждую секунду с гневом вспоминала его равнодушные взгляды и слова и, по сути, нежелание воспринимать ее, как женщину. В эти дни она ненавидела все вокруг. Теперь ее больше заботили не коварные планы превращения Албании в царство тьмы, а то, как ей покорить черствое сердце прекрасного Албанера.

Но как? Ее чары и хитрые уловки не оказали на него ни малейшего действия. Разглядывая себя в зеркале, она видела очень красивую молодую женщину со страстными черными глазами и черными, как смоль, густыми волосами, гибкую и стройную как лань. Но красота ее нисколько не тронула Албанера." Нет, дорогой, ты еще не знаешь Ифриту! Ты еще будешь сидеть рядом со мной на царском троне, и как этот Ваче на свою царицу, будешь бросать на меня свои любовные взгляды. Ради этого я не оставлюсь ни перед чем! – думала она. – Но вот этот ожидаемый наследник! Что с этим делать?"

Если бы он появился на свет, то ни она, ни Надовар, ни этот Шамон, которому они все это время втирали очки, скорей увидели бы свои уши, чем царский трон.

А до рождения престолонаследника оставалось недолго. Ах, если бы Ифрита увидела Албанера пораньше! Тогда они с Надоваром придумали бы что-нибудь другое и давно достигли бы своей заветной цели. Но прошлого не вернуть. Ифрита поняла, что должна перейти к действиям…

***

У царицы начались непонятные боли. Но это не было похоже на предродовые схватки, а имели какое-то неясное происхождение..

Опечаленный царь Ваче стоял у постели царицы. Вдруг он повернулся к стоявшей рядом Ифрите и со злостью сказал:

– Что стоишь? Сделай что-нибудь! Не видишь, как она мучается?

Ифрита вздрогнула. Затем, несколько замешкавшись, ответила: