Вадим Вознесенский – Евангелие рукотворных богов (страница 8)

– Неволить да заставлять я вас не вправе. Только знайте – в Осетрове разумные люди живут, они моим советам вняли. Вам я, если понадобится и попросите, всегда помогу. Только потом не обижайтесь – когда вы мою помощь получите, придется и мои условия принять.

С таким люди согласны были, пока все гладко, зачем уклад менять, а постучится беда – есть к кому гонцов слать. Там уж, чтоб не сглазить, к городу в подчинение намного лучше, чем на кол в своем же хозяйстве. Пошумели еще немного да и разошлись делами заниматься – торговать и развлекаться. Ванко тоже с места сорвался.

Первым делом пошел к палаткам, где невольниками торговали. Местным этот товар, понятно, ни к чему, а купцы и наемники живо интересуются – видно, есть в них необходимость. Выглянул из-за спин. Страшно. Сидят на земле, понурые, руки ремнями связаны, а покупатели их, что овец, осматривают. Пробежал вдоль ряда невольничьего, благо он небольшой – четыре палатки, и у последней остановился. Первые три свой товар на улице выставляют, а в этой гостей внутрь запускают. У входа в палатку стоит противного вида старик, с входящими шутками перебрасывается. Ванко рядом постоял – по разговору понятно, что женщины внутри.

Ох как надо туда!

Боком, осторожно паренек пристроился возле пары наемников, уже и юркнул, но удар в ухо сбил с ног, наполнил голову трелями колокольцев и воздух вокруг громким гоготом собравшихся.

– Куда, мой маленький? – Жуткое, морщинистое, в клочьях волос лицо старика всплыло на общем размытом фоне. – Ты ко мне сюда вечером приходи, а сейчас нельзя.

Ванко страха не почувствовал. Парализующий ужас – вот как это называется. Паническое состояние, правда, не помешало на четвереньках ретироваться на безопасное расстояние. Встал, отряхнулся, потряс головой – шумит. Жуткий старик, а в палатку обязательно надо попасть.

Надо для виду уйти, по другим рядам походить, попозже тылами подобраться – так и поступил. Зашел сбоку, край шатра приподнял, лег на живот и, скребя сапогами, протиснулся внутрь.

Глаза к полумраку привыкли быстро, но едва паренек бросил взгляд на окружающее, как захлопнул крепко веки и спиной, на карачках, бросился прочь. Запутался в полотнище, вывалился наружу, начал барахтаться. Женщин привередливые покупатели осматривали не в пример дотошнее, чем мужчин, оттого и скрывалось это от посторонних взглядов. Прервал Ванково трепыханье тяжелый пинок в ребра. Цепкая костлявая рука тисками сжала шею и извлекла мальчишку на свет.

– Не терпится поближе познакомиться? – Желтые, с кровянистой сеткой глаза в упор уставились на мальчика. – Ну пойдем, сладенький.

Свои слова и решительность старик подтвердил резким тычком коленом в пах. Низ живота обожгло огнем, в глазах потемнело. Не в состоянии противиться, несчастный послушно последовал за мучителем.

– Эй, пидор, пацана оставь в покое, – раздался спокойный хрипловатый голос, словно прохожий муху назойливую отгоняет.

– Ты ему, может, отцом будешь?

– Мразь, закрой рот и отпусти ребенка. – Напротив старика стоял недавний Ванков знакомый, как всегда лениво-сонный Лекарь.

– За мразь, мил человек, ты мне сейчас ответишь, а за маленького засранца виру заплатишь, он ко мне сам пришел, я его за уши не тащил – законы знаем.

Видимо, на законы работорговцев Лекарю было глубоко наплевать, он молча положил руку на плечо мальчика, дед уже не держал шею, и собрался проследовать дальше.

– Нехорошо старого человека обижать, – старик растянул бескровные губы над черным провалом беззубого рта в жутком подобии улыбки, – защитите, люди добрые.

За спиной и по обе стороны от Лекаря, поигрывая короткими дубинками, какими успокаивают невольников, встали, ухмыляясь, четверо устрашающего вида верзил-работорговцев.

– Пойдем в палатку, человече, поговорим. – Один из стариковых помощников тихонько постучал дубинкой по плечу Ванкова спасителя.

Лекарь не пошевелился, стоял, без тени интереса глядя в глаза старику. Тот улыбался, а мальчик чувствовал, что его сейчас стошнит от страха.

– Ну же, дядя, ножками. – Тупой конец палки грубо ткнулся в поясницу целителя. – Дедушку обижать смелый был, а теперь в штаны наклал?

Лекарь был неподвижен, у Ванко подкашивались ноги, и он бы уже грохнулся, не будь на плече большой теплой руки.

– Иди, сука, тебя люди по-хорошему просят. – Улыбка сползла с лица старика.

Ванко не понял, каким образом Лекарь оказался лицом к нападающим. Он не знал, как сам очутился за спиной бойца. И уж тем более он не имел представления, почему тыкавший дубинкой стал с хрипом оседать, судорожно скребя пальцами по неестественно распухшему горлу. Миг – и второй нападающий застывает в широком замахе, юлой вертится перед Лекарем, сложившись пополам и высоко подняв руку, из которой уже выпало оружие. Хруст, глухой и короткий, – в локте и запястье рука гнется так, как не может она гнуться у нормального человека, веревкой опадает, а ее хозяин пинком отправляется навстречу третьему нападающему. Дубинка четвертого рассекает воздух там, где мгновенье назад была голова защищающегося, – тот уже позади, колени верзилы подгибаются, он словно приседает. Вихрь, едва уловимое движение, нападавший будто хочет заглянуть себе за спину, резко развернув голову. Первый уже не хрипит, и таким же бездыханным кулем на него мягко сползает тело четвертого. Второй, тот, который с рукой, бледен и неподвижен, но скорее всего жив. Напарник, сбитый его телом, в ужасе пятится, его благоразумие – залог личного благополучия в будущем. Сколько раз можно мигнуть за этот ничтожный промежуток времени? Ванко успел дважды. Сколько раз успел хлопнуть глазами старик, никто не считал, – он не успел главного. Он не успел ретироваться, потому что справа от него вырастает Лекарь и коротко бьет ногой. На этот раз треск сухой и скрежещущий – колено работорговца сгибается внутрь.

– Ну, показывай дорогу, дедушка, – все так же лениво шепчет Лекарь, забирая из ослабевших рук нечто безумно опасное, воронено-матовое, короткое и тупое и укладывая поверженного в грязь.

Муха не отстала, и прохожий быстрым движением ловит ее на лету, сжимает кулак и бросает исковерканное тело себе под ноги – там она дергается в конвульсиях и перебирает лапками. Человек продолжает путь.

– На голых баб посмотреть захотелось. – В голосе Лекаря нет эмоций, словно он разговаривает во сне.

Он даже не запыхался, замечает Ванко.

– Я… я не знал.

– Пацаненок… да… мы в твои годы…

Некоторое время они идут молча, Ванко постепенно успокаивается, и в нем вновь просыпается любопытство и бесстрашие.

– Как больной ваш, жив еще?

– Пока не встал, но уже в сознании, разговаривает.

– А руки как, отрезали?

– Нет, заживают.

Ванко не хочется вспоминать, как жутко, безобразно и отталкивающе, кусками отделялась от белеющих костей гниющая черная плоть. До сих пор жжет запястье в том месте, где его охватывали сухие и гладкие, тонкие пальцы-когти, покрытые хрупким пергаментом вновь нарастающей кожи. И стоит перед глазами лицо: одна половина – просто лицо смертельно больного человека, другая – ошибка нерадивого гончара, бросившего внезапно свою работу и смявшего, перекрутившего податливую глину. Безжизненный, неподвижный, никогда не закрывающийся глаз и белые губы, изогнутые в правом углу в вечной печальной усмешке, шепчущие, как заклинание: «Пацан, найди, найди, пацан».

– Гангрена – и заживают? – прошептал под нос непонятное Лекарь, видно, его все-таки можно еще удивить. – Будем возвращаться, обязательно посмотрю.

Торжище своим чередом продолжалось, и к следующему утру загулявший ночью Слав рассказывал землякам занимательную историю о том, как торговцы людьми похитили намедни маленького мальчика. Отец ребенка, на их беду, был мужик не промах, пришел в лагерь и перебил хозяев с охраной, освободил и сына и невольников, положив уйму народа. Работорговлю здесь не приветствовали, а потому особых разбирательств по происшествию не последовало. Непосредственный участник конфликта, Ванко, мог бы многое пояснить домочадцам, однако понял, что афишировать свою роль в столь громком деле не стоит, и промолчал.

Вместе с тем ярмарка удалась на редкость богатой и зрелищной, даже купцы, не раз бывавшие в местах и получше, признавали, что в подобном захолустье не ожидали увидеть такого стечения народа.

Практически каждый день отмечался маленькими происшествиями: где-то факир дыхнул пламенем и спалил несколько палаток, в другом месте на торжище забрела стая волков, подрала гостей, и их гоняли меж стоянок всем миром, то в Куте выловили тело утопленника, который накануне пьяным разгуливал по лагерю. Кому что на роду написано, от предопределенности не уйдешь – выжившие после войны твердо верили в судьбу и старались не противиться ее капризам. Во второй половине случилось еще одно событие, ставшее, наверное, роковым в жизни маленького хутора Сивого.

Ванковы поиски казались безуспешными. Он рыскал повсюду, совал нос во все подозрительные, на его взгляд, места, но никого, подходящего под описание своего израненного друга, не встречал. Он примелькался и стал многими узнаваемым участником всего ярмарочного действа.

– Куда спешишь, пострел? – зачастую приветствовали его то у одного, то у другого котла. – Заходи на кашу!