Вадим Вознесенский – Евангелие рукотворных богов (страница 4)

Покончив с делами, паренек задержался на улице. Спать совершенно не хотелось – такой морозище освежал получше ушата холодной воды, и он пробежался до дозорной вышки. Там караулил ночь старший брат, двадцатидвухлетний Слав, родившийся еще до войны, а потому незаменимый член общины и уважаемый человек. Слав сидел на ворохе шкур, закутавшись поверх кожуха в толстый тулуп, и полудремал-полубодрствовал, попыхивая парком из-под низко надвинутого капюшона.

– Ванко, не спится тебе, – поприветствовал он младшего, мгновенно собравшись, лишь заскрипели под ногами мальчика ступени лестницы. – Подежурить хочешь? Намерзнешься еще, беги в избу.

– Как оно тут, – поинтересовался Ванко, – озорует?

– Спокойно, не шелохнется, – пожал плечами брат и переложил со сгиба локтя на настил тяжелый самострел с железными листами-излучинами. Еще три таких же, взведенных, стояли прислоненными к ограждению.

Хорошо было так, упершись в перила, оглядывать окрестности, осознавая, что от тебя сейчас зависит благополучие целого рода. На расстояние двух арбалетных выстрелов от стены хутора тянулась полоса выжженной земли. Летом на ней успевали собрать нехитрый урожай, зимой открытое пространство предупреждало нападения обнаглевших волков и, в любое время года, вместе с пятисаженным частоколом спасало от бродяжьих ватаг. Ванко осмотрелся. С трех сторон хутор обступал лес, в который вело около десятка охотничьих троп, теряющихся глубоко в чащобе, южнее несла свои воды Кута. Вдоль реки летом тянулась дорога на восток – в другие поселки, до Устья, на запад, вверх по течению – к похожим маленьким хуторам, за истоком то пропадая, то вновь появляясь, сворачивающая на юг и доходившая, по словам старших, аж до Пути. Зимой роль тракта выполняло закованное в лед русло.

Мальчишка вдруг напрягся и толкнул брата:

– Глянь!

На границе видимости в темноте на белом фоне льда мелькнула на мгновенье и замерла черная точка.

– Где? Не вижу, – пружинисто вскочил Слав и начал всматриваться в направлении, указанном младшим братом. – Померещилось, иди досыпай.

– Не померещилось, смотри же, оно двигается!

Едва различимое пятно на границе между черной ночью и белым панцирем льда с какой-то упрямой настойчивостью, медленно, дергано приближалось. Теперь и Слав заметил движение. Сжав покрепче самострел, он напряженно всматривался во тьму. Внезапно это «что-то» рванулось, приподнялось вверх, приняло форму человеческой фигуры и вновь опало.

– Человек! Ты видел? – дернул за рукав Ванко. – Там человек.

– Может, оборотень какой, – хмыкнул Слав. – Стрелой, что ли, пощекотать?

– Слав, там человек! Может, ему помощь нужна?

– Ну да, человек – ночью, один. Тварь это, – вскинул к плечу самострел брат.

– Не надо, Слав, ты же видел – человек. Вдруг соседи, вдруг беда случилась, а ты его…

Дозорный на секунду задумался, опустил оружие:

– Буди Сивого и старших.

Через небольшой промежуток времени отец и еще четверо дюжих поселенцев стояли на вышке в компании со Славом и настырным Ванко.

– Ну что там?

– Затих, не шевелится. Пару раз поднимался. Похоже, правда человек, – доложил старший брат.

– Надо вытаскивать, прикрывайте. – Старейшина взмахом руки приказал двоим мужикам остаться наверху.

Вышли за стену – двое по сторонам, со взведенными самострелами, Слав и отец с факелами в центре. Каждый шаг отзывался звонким треском наста, нарушая безмолвие ледяной пустыни. Сопровождающие нервно водили арбалетами по сторонам – ночь и стужа несли ощущение опасности и безысходности.

– Не суетись, – вполголоса прикрикнул старейшина, – друг друга перебьете.

Расстояние, казавшееся с высоты частокола небольшим, на деле оказалось приличным. Постепенно в лежащей бесформенной куче стали проявляться черты распластанного человеческого тела. К нему из темноты вели взрыхленные борозды снега, щедро окропленные кристаллами замерзающей крови. Внезапно шкуры, прикрывающие несчастного, зашевелились, тот резко встал на колено и рывком поднялся, опираясь двумя руками на кривой посох-корягу, подобранный, вероятно, где-то на берегу. Спасатели отшатнулись – всем своим видом, суровым и обреченным, путник напоминал старуху Смерть, как ее описывали в ночных рассказах при свете огня. Достаточно высокий и широкоплечий, он стоял, пошатываясь, явно стараясь не ступать на правую ногу. Длинная накидка из волчьих шкур, делавшая фигуру еще более сгорбленной и зловещей, была изодрана в клочья и беспорядочно свисала, беззвучно колыхаясь в порывах ветра. В изрытом под ногами снегу отчетливо проступали следы крови, маслянистыми багровыми отблесками отливали в свете факелов остатки одежды и меховая оторочка унтов. Глубокая страшная рана с рваными краями и свисающими ошметками кожи перечеркивала подбородок, щеку и уходила вверх, в тень низко надвинутого широкого капюшона. Оттуда, словно из бездны, зловеще полыхали глаза. Руки, держащие посох, были обнажены и явно отморожены. Незнакомец проклокотал что-то невнятное, попытался расправить плечи, но его повело, и он рухнул навзничь, не издав больше ни звука.

Все это заняло мгновенья, многократно растянувшиеся для присутствующих, но сухой скрип снега под упавшим телом вызвал уколы озноба даже у привыкших к лютому морозу охотников.

– Берите, ребяты, потащили, – скомандовал Сивый.

В избе, в неровном свете свечей удалось внимательнее осмотреть гостя. Вид его действительно был жуток. Само по себе сухое и изможденное, тело пришельца было изодрано местами до кости чьими-то острыми зубами.

– Под Стаю попал, не иначе, – присвистывали видавшие виды охотники, бережно отмачивая задубевшие и примерзшие к коже кровавые ошметки одежды.

Правую часть лица, руки и ноги словно тупой бритвой располосовали мощные челюсти.

– От Стаи не уходят, – пробормотал Слав, отжимая окровавленную тряпку.

– А этот ушел, сам посмотри – такие раны ни с чем не спутаешь.

– Да ладно, все равно не жилец. Сюда глянь, это не их работа – кость перекусить волколаку не по силам.

Правая нога распухла, голенище унта пришлось аккуратно разрезать – чуть ниже колена из посиневшей плоти белел осколок кости.

– Досталось охотнику.

– Да не похож он на охотника, скорее воин. Броня вон, тесак знатный.

Грудь, живот, спина незнакомца практически не пострадали, действительно защищенные безумно дорогим доспехом из Прошлого. Мягкий, удобный и легкий, он, тем не менее, способен был выдержать прямое попадание арбалетного болта. Огромный, в локоть длиной, нож был закреплен на груди в странных ножнах, рукоятью вниз.

– Воин, – подтвердил старейшина.

Он бережно снял с пострадавшего доспех, извлек и рассмотрел оружие. Кровь была видна и на нем, однако, в отличие от остального имущества, лезвие было тщательно вычищено. Впрочем, кроме одежды да ножа, иной поклажи у гостя и не было, видно растерял в пути.

– Самого можно по частям собирать, а нож вытер, прежде чем убрать, – воин, уважение к оружию имеет.

Словно возмущенный тем, что чужак прикоснулся к его снаряжению, странник повернул обезображенное лицо в сторону старосты и захрипел.

– Ну, мужики, давайте ему шкуру зашивать. Ты уж не серчай, родной, если где криво получится, – угрюмо пошутил старейшина.

Привычные к такому, охотники взялись за иголки, и первые неровные стежки легли на тщательно промытые раны. Спасенный бредил, шептал что-то неразборчивое, но боль переносил спокойно, не дергался, не метался, не кричал – словом, не мешал работать. Будто в довершение всех его злоключений, вдобавок к многочисленным ранам, ушибам да к перелому проступали на коже конечностей белые пятна обморожения.

– Держись, братишка, нам тебе еще кости править.

Появление раненого стало самым знаменательным событием зимы в бедном на новости хуторе. Ванко сутками просиживал возле спасенного, смачивал ему губы водой, пытался поить горячим бульоном и помогал менять компрессы. Состояние больного не улучшалось, пунцовым цветом налились края зашитых ран, потемнели обмороженные руки, не уменьшалась опухоль в привязанной к доске-шине ноге. Знающие люди посматривали и лишь качали головами: «Крепко за жизнь цепляется, другой бы давно отошел».

С другой стороны, явных ухудшений тоже не наблюдалось. «Куда уж хуже?» – пожимали плечами скептики, но потом бред стал внятнее и разборчивее, со временем отрывочные фразы начинали складываться в бессмысленные, но связные выражения. Мальчишке нравилось слушать бесконечное бормотание незнакомца. Словно тебе досталось несколько измятых, обожженных листков-фрагментов, вырванных из большой книги. Ты читаешь их, и каждый интересен, но не имеет ни конца, ни начала и сам по себе не связан ни с одним из других.

Несчастный часто общался с невидимой собеседницей, то задавая непонятные вопросы, то умоляя простить за предательство. Иногда с его уст срывались короткие команды, подтверждающие его былую принадлежность к служивому племени, выкрики, будто душа все еще продолжала воевать где-то на забытом поле брани. Бывало, он проклинал кого-то уже ушедшего, до кого никак не могли дотянуться его безжизненные руки.

Паренек вечерами пересказывал услышанное взрослым, но обрывки бреда не могли пролить свет на главный вопрос – откуда в зимнем ночном лесу взялся израненный одинокий человек. Нельзя сказать, что хутор был оторван от мира – он находился на пути в Устье Куты и к Елене, и летом в обе стороны сновали караваны торговцев, изредка останавливающиеся на ночлег. Несколько раз охотникам приходилось отбиваться от разбойников, банды которых прорывались дальше от Пути в поисках наживы. Но все, даже бродяги и паломники, перемещались сплоченными группами, способными противостоять опасности, – в новом жестком мире не было места одиночкам.