Вадим Вознесенский – Евангелие рукотворных богов (страница 39)

– Зачем тебе это?

Рус многозначительно посмотрел в сторону Стервы, мол, сел Брат на своего конька, сейчас твоему другу в душу полезет. Наемница беззвучно ухмыльнулась, поглаживая шевелюру ухитрившегося заснуть на ее коленях Ванко.

Им действительно пришлось тяжело в последнее время – Ключник, ведомый призрачной целью, шел как одержимый. Со слов девушки, отставание составляло более седмицы и, невероятно, группе, состоящей из хромого, раненой и ребенка, удалось наверстать такой отрыв в течение двадцати дней. Но эти два десятка дней были похожи на кошмар. На безумную гонку за тенью. Когда они плыли на дряхлой лохани, было еще терпимо, остановки делались для пополнения припасов либо, совсем короткие, чтобы чуть размять ноги. Но они все же плыли, время от времени вычерпывая набежавшую воду, маясь с непослушным парусом, дрожа в пропитанной влагой одежде. Плыли, а не шли. Пускай иногда казалось, что лучше было бы идти пешком. До тех пор, пока не высадились на берег. Разлив был огромен, он питался несколькими реками, одна из которых, самая крупная, вытекала из Озера. Райского озера. К сожалению, их занесло в другой рукав, к полумертвому поселку со странным названием Зима, и три сотни миль вдоль раскисшей старой дороги, кишащей бандами, им пришлось проделать на своих двоих. В изматывающем темпе. Только на окраине чертова города Рахан позволил устроить большой привал, чтобы перевести дух. Большой привал, продлившийся не больше пары часов, пока этот сумасшедший не услышал вдали грохот разрыва. А после – бег по развалинам, ну, а дальше все известно.

Зачем ему это, спросил Брат, и вот Стерва неоднократно задавала себе вопрос – а на кой это ей самой? Хотя, может, действительно – путь в Эдем не должен быть легким. И все-таки – зачем? Начинающая клевать носом в такт своим мыслям наемница резко подобралась – кажется, Рахан решил ответить.

– Я не знаю откуда, мистика какая-то, но эта девочка… девушка, когда я ее впервые встретил, она была намного моложе, эта девушка знает такие вещи, о которых я сам лишь догадывался. Ее ответы запутанны, но не бессмысленны – в них кроется истина.

Крупицу разумного можно усмотреть в любом бреду, но этого Брат говорить не стал.

– Иногда она переключается на чужой язык.

– Да. – С этим Брат сталкивался.

– Это именно язык – не тарабарщина, я не понимаю его, но уверен – язык.

– Язык, – подтвердил Брат, – мертвый язык, использовавшийся лишь специалистами.

– А ты?

– Я был… – Брат подобрал слово, – законником.

– И понимаешь, что она говорит?

– Не всегда. Мы пользовались лишь специфическими терминами, плюс общий курс, крылатые выражения, я не был его поклонником, кто же знал, что пригодится.

– Тебе легче, мне она потом сама переводила. Я ее расспрашивал – она думает на этом языке. Улавливаешь? Думает!

На самом деле – странно. Общеимперский для Кэт – не родной язык. Впрочем, мало ли в какой среде пришлось расти бедному ребенку и с кем общаться. Мир полон загадок, и эта – не самая удивительная. А искалеченный мужчина просто одержим, нет, он не влюблен, его чувство еще бездумнее, он находится во власти идола – хрупкой девушки, обделенной разумом. Несчастный. Однако не стоит бывшему законнику судить ближнего – такие времена настали, что у каждого встречного свои собственные демоны. Ущербны скорее те, кто живет не задумываясь. Вера делает человека сильнее. Или вера – лишь признак людской слабости?

– И все же – зачем тебе это? – Брат взялся за Рахана всерьез.

– Зачем? – Ключник замялся, словно понимая, что скажет сейчас глупость, окончательно закрепив за собой репутацию блаженного, уверовавшего в несбыточное, в чудо. – Она считает, что не поздно еще все исправить. И я ей верю!

Последние слова солдат произнес твердо, жестко, тоном, не терпящим возражений, и обвел взглядом собеседников. Ванко посапывая спал, Стерва не стесняясь зевала, Рус пощипывал струны, настраивая лады, Кэт, обыкновенно чурающаяся людей и, когда у нее был выбор, старающаяся оказаться в одиночестве, прижалась к плечу Ключника и не мигая смотрела на костер. Только Брат оставался внимательным слушателем, впрочем, никто не хотел оспаривать заявлений Рахана – и ладно. Одни пророчествуют скорую гибель мира, другие – пришествие царствия небесного, все, тем не менее, осознают неизбежность перемен, понимают, что жизнь изменилась. А этот верит, что все еще можно вернуть на круги своя, но говорят же в народе, что каждый имеет право сойти с ума по-своему.

– Ключник, – Стерва еще раз зевнула, отчаянно борясь со сном, – Кэт тебя так назвала… Ты что, действительно убил дракона?

Это уже интереснее.

– Драконы, драконы… – прошептал себе под нос Рахан. – Какие они, к чертям собачьим, драконы…

– А кто?..

Воспоминания приходят, как всегда, неожиданно. Вот ты бредешь сквозь снежный вихрь, темную мглу и промозглую стужу, ориентируясь на призрачный источник света, просто догадываясь, что где-то рядом должно быть жилье, и вдруг перед самым лицом вырастает прочная дубовая дверь с медным молотком, готовым призвать хозяев. Мгновение, и ты уже греешь замерзшие пальцы у жадного жерла камина и потягиваешь обжигающий грог. Или имя. С чем может сравниться ощущение осознания себя? Когда ослепительной вспышкой озаряет понимание – с этой секунды ты для себя уже не никто, ты – это ты? Так и сейчас, ведь одно дело – Знать, а совсем другое – Помнить.

Собравшиеся слушают, все, даже Кэт, а Ключник рассказывает то, что возникает в памяти калейдоскопом картинок. Конечно, словами нельзя передать оттенки собственных реминисценций, но смысл донести можно.

…Звонко ревут луженые глотки сирен, истлевшим призраком баньши надрываясь в тщетной попытке вывести бойцов из себя. Мир в узкой прорези забрала кажется враждебным и опасным, но это хорошо и правильно: уютная скорлупа тяжелой брони, оружие, как продолжение рук сидящее в ладонях, и надежные товарищи, готовые всегда подставить плечо, – все, чему сейчас можно доверять. Надсадно воют сирены, отбрасывая красные факельные сполохи, и глаза воинов в глубине шлемов отсвечивают недобрым багрянцем.

– Пошел! – рявкает в девять пар ушей Бонза, увешанный смертоносными игрушками, как рождественская елка, и хлопает громадной ладонью, способной забивать гвозди, по загривку Тарана.

Так, наверное, рождаются дети, с криком покидая тесное пространство, ритмично пульсирующее кровавым, устремляясь в узкий, пронзительно изливающийся белым светом проем. Бойцы один за другим сыплются в чавкающую грязь и заученно занимают положенные позиции – здесь каждый на уровне рефлексов знает свое место в их безукоризненном построении.

Свершилось. Там, дальше, внутренний и внешний круги оцепления, состоящие, наверное, из лучших, но тут, в этом Месте, только десятка Бонзы, потому что они – элита, избранные. Совершенное оружие. Оружие – это не замысловатое содержимое их ранцев, не доспехи, названные тяжелыми не за изрядный вес, а за способность противостоять практически любым воздействиям, оружие, бесценное оружие – это они сами. Абсолютное орудие смерти. А напротив, в обугленной, дымящейся полосе поваленных деревьев, то, за чем они пришли. Надо признать, Это повержено не их стараниями, воздух – не их стихия. Постарались молодцы летуны, захлебываясь собственной кровью, поразившие неуязвимый объект, опрокинувшие его вниз, во власть мальчиков Бонзы. Впервые в мире. Свершилось.

Они движутся короткими перебежками, успешно используя разбросанные стволы в качестве прикрытия. Когда один делает шаг, четверо смотрят на мир лишь в прорези прицелов, готовые в любое мгновение вспороть пространство огненными росчерками. Вон не знающий промаха Робин слился с окружающей грязью, и все, что он увидит на расстоянии мили, станет мертвым, будь на то его желание. Вон Таран, для которого просто нет преград, с холодным спокойствием высматривает себе достойного противника. И Лекарь, тоже лучший, способный, наравне с бинтами и снадобьями, не хуже остальных управляться с оснащением, дарующим не жизнь, но смерть. Здесь нет имен, имена остались дома, здесь только прозвища, характеризующие специализацию, короткие и понятные.

– Ключник, связь, – шепчет Бонза, и этот шепот слышат лишь те, кому нужно его слышать.

– Папа Бонзе! – мгновенно реагирует Ключник.

– Да, – отвечает кто-то далекий и всемогущий.

– На позиции, – переключается Бонза.

– Движение есть?

– Глухо.

– У нас тоже.

– Я пошел?

– Двигай.

Десятка ползет дальше, и вот их взорам открывается Это. В горячей грязи среди черного бурелома. Длинное измазанное тело. Ничего грандиозного и захватывающего. Просто необычное. Похожее на гигантского земляного червя, только постепенно сужающегося к хвосту и резко заостренного в передней части, а так – те же кольца сочленений, та же расслабленная пластичность. Оно взбороздило землю, оставив за собой длинный глубокий ров, и поэтому нос, кажется, расположен как ему должно быть, не завален, не перевернут, но остальное тело безвольными кольцами перекручено в странном подобии штопора. Дохлая пиявка. Или сломанный воздушный змей, из таких, что запускают в красочных феериях жители Востока. Только железный. Такое не в состоянии подниматься в воздух. Стреловидное крыло, наподобие акульего плавника устремленное вверх, – сейчас та часть тела, где оно расположено, лежит на боку, – узкое крыло, визуально, не может обеспечить Этому необходимую подъемную силу. Не может, не должно, не в состоянии. А мертвые петли, что описывало это творение вверху, откуда было низвергнуто, причем такие, что головная часть уже выходила из фигуры, а хвостовая только начинала входить в вираж – это что, обман зрения?