Вадим Вознесенский – Евангелие рукотворных богов (страница 34)

Однако сейчас это далеко не самый худший район, не затопленный запертыми водами, не оскверненный в полной мере дыханием смерти, открывающий величественный вид на центр Старого города. Слева – возносящееся вверх, некогда белое, ныне закопченное дымом пожарищ скопление жилых построек. Когда впервые полыхнул огнем горизонт, тысячи людей еще почитали этот надел покойным и уютным пристанищем. Черные стены, испещренные дырами, стоят теперь памятниками людской беспечности. Чуть дальше – синие воды могучей реки, разрезающей город на две половины, отводящей излишки недавно кристальных вод Озера. Прекраснейшего Озера, названного коренными жителями этих мест, пришедшими задолго до имперцев, Морем Естества – Байгал-Далай. Три опоры рухнувшего, не выдержавшего мерных ударов ледовых плит моста, скрученные словно рукой титана остовы металлических ферм.

На противоположном берегу – руины, и среди них непостижимым образом вздымается в небо тонким шпилем несуразный обелиск. Украшенный тремя ярко-красными полосами на ровной белой поверхности, указующим пальцем он грозит тучным небесам, роняющим вниз скупые тяжелые капли дождя. Что это – башня Владык, правящих городом, неподвластная разрушительному действию освобожденной стихии? Или просто гигантская труба, выбрасывающая на безопасную высоту сажу и грязь – остатки жизнедеятельности? Какие жертвы и каким богам приносили жители к этому алтарю, если понадобилось сооружать этакое циклопическое строение? А рядом, намного ниже, слева от подножия, на берегу реки белеет храм с треугольным навершием, а справа, чуть дальше, – другой, с зелеными куполами, потом – еще один, иной формы, но такой же ослепительной белизны, неестественной на общем серо-буром пасмурном фоне. Воздвигнутые разнообразным богам либо противоположным ипостасям одного божества, они остались упрямо стоять, когда гибли в огне остальные здания.

Русло делает крутую петлю, отчего центр города становится похож на остров, остров святилищ, и за одинокими шпилями снова синеет лента реки, а дальше, сколько хватает взгляда, вплоть до горизонта, – развалины, руины мертвого города.

Кайская гора, застройка более чем вековой давности, одинокая и безлюдная, как и большая часть этой свалки. Обиталище бродяг и мутантов, кого непознаваемая сила города удерживает в своих незримых границах, не выпуская за пределы, – там, в центре, подмигивающем местами неровными отблесками костров. Здесь тихо и пусто, даже стаи пожирающих друг друга собак не забредают на эту сторону.

Тихо и пусто, лишь трое странников, нашедших себе приют в полуразрушенной лачуге. Двое, мужчины, склонились у огня и развлекают себя извечным спором, третья, девушка, – снаружи, сидит на обломке, бывшем когда-то частью здания и нависающем теперь над обращенным к реке склоном горы.

Жизнь всегда контрастно выглядит на фоне разрушений, навевающих скорбные мысли о смерти, но девушка удивительным образом вписывается в пейзаж, состоящий из навороченных глыб, изогнутых железных прутьев, разбросанной утвари, наполнявшей раньше людские жилища. Она как часть всего этого, будто всегда находилась здесь, каменной горгульей всматривается в унылую картину – моросящий дождь вперемешку с изредка пробивающимися сквозь багровую пелену туч лучами заходящего солнца и белеющие в развороченном крошеве стены храмов. Абсолютно естественная в окружающем хаосе.

Если присмотреться, внешность девушки окажется очень привлекательной. Она прекрасна: густые черные волосы, собранные на затылке в узел и прилипшие к щекам вдоль сбегающих струек воды пряди, огромные глаза с темными кругами, и ни бескровные губы, ни рваные лохмотья вместо одежды – ничто не может скрыть красоту лица и гармоничность фигуры. Девушка сидит, подобрав ноги в потертых сандалиях, обхватив колени руками, покрытыми змеящимися татуировками, какими на западе привыкли украшать женщин для утех, сидит и исподлобья смотрит вперед. Туда, где над умершими святилищами, над вонзающейся в небо полосатой стелой, вопреки обыкновению необычайно низко, ниже облаков зависло отливающее серебром тело дракона. И в ее глазах, темных, но не черных и не карих, как следовало бы ожидать, а густо-синих, – ожидание, печаль и Ненависть.

– Кэт! – окликает девушку один из спутников, плотный, дородный. – Еда готова.

Девушка не шевелится.

– Не беспокой ее, – возражает второй, худощавый, гибкий, как прут лозы, молодой человек с прислоненной к колену гитарой, – она опять ушла.

– Несчастный ребенок…

– Да ладно. – Юноша дует на деревянную ложку и пробует зачерпнутую из котла похлебку. – Пусть еще покипит.

Плотный откидывается назад и смотрит на плачущие небеса. Свинцовые тучи кажутся тяжелыми, не способными удерживаться в воздухе, готовыми в любой момент обрушиться вниз, погребая под собой жалкие остатки жизни.

– А я уверен, – возвращается он к прерванному разговору, – все как в пророчествах.

– Дались тебе эти пророчества, Брат, они ведь все, как ни поверни, ни о чем, зато под любое событие подвести можно.

– Не скажи… написано было: «И раздался глас трубный, и выпал град, смешанный с кровью и огнем, и все это низверглось на землю. Треть земли сгорела, треть деревьев сгорела, и вся трава сгорела». Или вот: «Почернело солнце, словно власяница, и вся луна стала кровавой. Звезды небесные упали на землю, как фиги, колышимые сильным ветром. Небеса раскололись и свернулись, как свиток». Хочешь еще? «Треть моря превратилась в кровь, и треть всего живого, что было в море, умерло, и треть всех вод стала горькой, и многие умерли от этой воды, ибо стала она горькой, треть солнца, и треть луны, и треть звезд была поражена, и стала черной их третья часть, и потому день лишился трети света своего». Ведь случилось? А написано было когда!

– Ты еще вспомни, что треть населения погибнет и все птицы небесные мертвыми упадут на землю, День Гнева, ё-моё.

– Ну, почему нет?

– Потому – все без всякой мистики укладывается в сценарий: после выброса световой энергии огненная взвесь ударной волной поднимается вверх, разносится на большие расстояния, а потом горящие частицы выпадают на землю и порождают множественные очаги возгораний. Выделяющееся при пожарах тепло вызывает активное движение воздушных масс, создавая ураганы у поверхности, опять же вверх устремляются дым, пыль и сажа, сплошной тучей закрывающие солнечный свет, вызывая эффект сумерек и, как следствие, глобальное похолодание. Затем отравленные осадки и все такое. И мертвые птицы, и треть населения, ведь основной удар пришелся по крупным городам – в общем, все логично.

– Откуда ты такой умный?

– Мне, когда шарахнуло, пятнадцать лет было – книжки читал.

– Значит, сейчас тридцать три… Замечательный возраст.

– Знаешь, а я знал, что ты так скажешь, Большой Брат.

– Ты, кстати, намного моложе выглядишь, не говорили?

– Конституция у меня такая, а может, гормональный баланс сбился – жесткие излучения…

– Да… слушай, не о том мы спорим – укладывается, не укладывается, ведь главное – предсказано было.

– Просто ты фразы из контекста выдергиваешь… Дальше-то что по плану в твоем апокалипсисе?

– Может, и выдергиваю. – Мужчина издает короткий смешок. – Людям, Рус, вера нужна, а там, по тексту, много разного, но в конце концов – Пришествие Царствия Небесного.

– Альфа и Омега, начало и пиз… конец. – Кажущийся юношей продолжает помешивать бурлящую похлебку. – Интересно, а драконы каким боком в твое писание лезут? Иносказательно? Так вон они, – кивает в сторону трубы-стелы, – небо бороздят.

– Да, есть там и про дракона. И про женщину, что породит Избранного, призванного править народами жезлом железным. Дракон же – Зло, и небесные воинства должны поразить его и сбросить на землю.

Неожиданно со стороны сидящей девушки доносится звонкий переливающийся смех. Она смеется радостно, от души, словно тысячи серебряных колокольчиков попеременно оглашают пространство яркими трелями. Звуки текут, завораживая, и даже солнечные лучи, что с трудом пробиваются сквозь черную пелену, начинают играть радужными красками. Время останавливается, и вновь обрушивается на присутствующих унылая действительность, когда смех прекращается.

– Так ликуйте же, небеса, и те, кто обитает на них! Но горе земле и морю, ибо дракон сошел на вас! Он полон злобы, ибо знает, что немного времени ему осталось! – нараспев декламирует девушка слова древней книги, и озноб змеится по спинам не знающих страха мужчин.

Спутники замирают в ожидании продолжения. Но та, кого называют Кэт, хоть это и не настоящее ее имя, вновь молчалива и бездвижна.

– Ух… аж мурашки по коже от ее откровений, – первым приходит в себя плотный.

– Не говори, – соглашается Рус и тянется за гитарой.

Старый инструмент. Кедровый корпус когда-то был покрыт темным блестящим лаком, а теперь дека потерта и дорогой мозаичный рисунок розетки местами обтрепан. Колки и порожки раньше сверкали, радуя глаз, – сейчас их покрывает матовый налет. Но музыкант берет гитару нежно, подхватывает гриф двумя пальцами правой руки и ласково скользит левой ладонью по волнующим обводам боков. Все струны, а это очень непросто в наступившие времена, на месте, хоть и перетянуты для левши, и, даже не слыша первых аккордов, можно с уверенностью сказать – инструмент настроен на совесть. Ловкие пальцы начинают танцевать по ладам.