Вадим Телицын – Российские спецслужбы. От Рюрика до Екатерины Второй (страница 53)

Опасения Винского были небезосновательны: наибольшую известность в обществе Шешковско-му принесли его сеансы «домашнего наказания». Легенда гласит «В кабинете Шешковского находилось кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло и, как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению хозяина, вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресел и замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предполагать того, что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслами опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло, обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок, и с креслами поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки. Но, несмотря на эту тайну, молва разносила имя Шешковского и еще увеличивала действия его ложными прибавлениями. Во все царствование Екатерины II он был для всех страшным человеком: одно напоминание о нем многих приводило в ужас».

Сама техническая идея опускающегося под пол кресла была известна задолго до Шешковского: подъемные столы использовались для поздних ужинов без прислуги при Елизавете Петровне. Так что у Шешковского вполне могло быть такое механическое кресло; вспомним, что Кулибин придумывал механизмы и посложнее. А вот записок тех, кого Шешковский «воспитывал» таким образом, не сохранилось. Правда, есть одно воспоминание, в котором можно заподозрить намек на то, что мемуарист прошел такую процедуру. В одной беседе он сказал: «Страшный человек был этот Шешковский, бывало, подойдет так вежливо, так ласково попросил приехать к себе объясниться… да уж и объяснится!» Привычка Шешковского исправлять таким своеобразным способом нравы подданных подтверждается и А. Ф. Багговутом, записавшим историю о крестьянине, подавшем Екатерине II челобитную. Крестьянина якобы преследовала убитая им же помещица. Крестьянин, отсидев срок в сумасшедшем доме, надоедал властям просьбами наказать его так, чтобы помещица оставила его преследовать по ночам. Порка, заданная страдальцу по его же слезной просьбе не помогла — призрак убиенной не давал ему покоя. Екатерина вызвала Шешковского и дала ему прочитать челобитную крестьянина. Степан Иванович якобы сказал: «Позвольте мне, Ваше Величество, взять крестьянина с собою, он навсегда забудет свою барыню». Но гуманная государыня на предложение Шешковского не согласилась. Зато она разрешила Шешковскому допросить драматурга Якова Княжнина, человека интеллигентнейшего и слабого. Как пишет Д. Бантыш-Каменский, Княжнин «был допрашивай Шешковским в исходе 1790 года, впал в жестокую болезнь и скончался 14 января 1791 года».

Когда Шешковский умер, новый начальник Тайной экспедиции А. Макаров не без труда привел в порядок расстроенные дела одряхлевшего ветерана политического сыска и особенно развернулся при Павле I, что и немудрено — новый император сразу же задал сыску много работы»[367].

Мы не случайно столь обильно цитировали то, что касается личности Шешковского в книге Е. Анисимова: это, пожалуй, единственная на сегодняшний полнейшая биография человека, непосредственно возглавлявшего политический сыск времен Екатерины Великой.

Но у нас есть и свои соображения насчет оценок этой личности, на которых мы и хотим остановиться.

Шешковский прожил недолгую, но достаточно насыщенную жизнь, насыщенную не столько разнообразными событиями, сколько знакомством с многочисленными людьми (причем, в большей степени с теми, с кем сводила его служба). Видимо, Шешковский родился, что называется «в фуражке»: едва ли не с одиннадцати лет он решил сам для себя, что будет служить в том ведомстве, где окажется востребованным его талант тонкого психолога, крючкотвора и прирожденного следователя. Тайная канцелярия — вог то единственное место, где он мог в полной мере приложить свои способности. Да, его наружность щупленького человечка никак не вязалась с этим грозным заведением. И Шешковский был, скорее, исключением из правил: и Ромодановский, и Ушаков, и Шувалов своей комплекцией полностью отвечали занимаемой должности. Но Екатерина сделала ставку на тщедушного человечка, имевшего в кармане рекомендации и Ушакова, и Шувалова, и не прогадала: Шешковский оказался как раз на своем месте. Добавим к этому его умение толково вести следствие, распутывать невообразимые «клубки», знание, за какую нитку дернуть, где «нажать», а где «расслабить» затянувшийся узел, с кем и как вести беседу, как подойти к тому или иному лицу, дабы суметь получить интересующую информацию.

Но Шешковский не был и выскочкой, он с усердием и старанием прошагал по служебной лестнице — от простого писаря до руководителя, лица приближенного к самой императрице Екатерине Алексеевне. Причем на каждой из ступеней он делал все, чтобы получить похвалу вышестоящего начальника. Не забывал он и о тех, кто стоит ниже его, но от кого во многом может зависеть его успех, его продвижение вверх, его работа в целом. Его коллеги и боялись своего начальника, и уважали, и за глаза величали «чудовищем».

И еще одно: Шешковскому удалось, не прилагая особых усилий, создать себе имидж человека, имени которого пугались даже самые сильные духом, имя которого произносили шепотом, при встрече с которым, начинали дрожать от страха и ст ремились перебежать на другую сторону улицы.

Шешковский, однако, никогда не кичился своей должностью, своими природными дарованиями, своими успехами в следственных делах, своим знакомством с сильными мира сего, тем, что мог одним росчерком пера решать судьбы людей, ранее ему совершенно незнакомых и представляющих различные общественные слои.

Шешковский, таким образом, представлял из себя классический тип европейского чиновника, который действует исключительно ради собственной карьеры, не нарушая закона, не подсиживая конкурентов, заботясь «о славе Отечества» и проч.

Именно такой человек в полной мере устраивал Екатерину, как чиновник, как человек, радеющий за порученное ему дело, действующий не за страх, а за совесть. К сожалению (для императрицы) таких людей можно было пересчитать по пальцам, в остальных превалировали те черты, которые перечеркивали все их усилия в деле карьеры и в деле служения престолу и государству.

Увы, второго такого человека российская история и история российских спецслужб больше не знала. А жаль!

Года два назад в научной периодике была опубликована интереснейшая статья, раскрывающая механизмы взимодействия спецслужб европейских стран (в том числе и России), на основных положениях которых стоит подробно остановиться. И вот почему. Статья эта, хотя и несколько выходит за хронологические рамки нашего повествования, дает возможность сравнить спецслужбы различных стран, выявить общее и особенное, понять, в чем отличия отечественных сыскарей от их западноевропейских коллег.

Итак:

«В XVIII–XIX веках угроза государственной безопасности, вызванная активностью революционного движения во всем мире, а также широкое распространение печатного слова заставили руководителей полицейских служб во всей Европе систематизировать разнообразные методы своей тайной работы и превратить их в настоящую полицейскую науку. Хотя эта попытка почти не нашла отражения в серьезных научных грудах по современной истории Европы, главы всех правительств, независимо от их политических взглядов, с редким единодушием делали ключевыми политическими фигурами руководителей органов государственной безопасности, которые брали на вооружение методы, разработанные их коллегами в других странах. (Интересно, что брали русские спецслужбы из арсенала европейцев?)

В результате в период между 1750 и 1900 годами в деятельности секретных полиций отмечается много общего, и это связано, прежде всего, с тем, что европейские правительства впервые столкнулись с противником, который одновременно владел мечом и пером. Жозеф Фуше во Франции, Антон Перген в Австрии, Петр Рачковский в России были среди тех магистров шпионской науки, которые внедрили в своих организациях новые методы обеспечения государственной безопасности. Политическая полиция стала неотъемлемым инструментом европейских правительств, применявшимся всеми политическими режимами — авторитарными, демократическими и реформаторскими. Россия, которую многие считали самой авторитарной страной в Европе, тоже заимствовала, обычно с опозданием, европейский опыт в сфере деятельности политической полиции. (Заметим — «с опозданием».)

Родоначальником европейской тайной полиции был министр полиции Франции с 1759 по 1774 годы Габриэль де Сартин (он изменил свое настоящее имя «Сартин», получив дворянство). В последние одиннадцать лет своей полицейской деятельности он также наблюдал за книгопечатанием, будучи главным цензором Франции. Он лично знал многих выдающихся писателей Просвещения, среди которых был драматург Бомарше, ставший одним из самых ценных секретных агентов Сартина. (И в России можно было найти немало писателей, сотрудничавших с полицией или разведкой[368].)

Другим был Дени Дидро, старый школьный товарищ Сартина, который пристально наблюдал за его издательской деятельностью. В то же время Сартин интересовался мнением Дидро по поводу ряда рукописей, и, как считает Дидро, побудил его написать больше пьес. Когда «Французская Энциклопедия» Дидро была опубликована, Сартин помог облегчить ее продажу в провинции и за границей, хотя в самом Париже она была запрещена.