Вадим Шефнер – Сестра печали и другие жизненные истории (страница 25)
Раскаявшиеся девицы жили в убежище недолго: они разбежались в 1916 году, когда в Петрограде стало плохо с едой, и, кажется, вернулись к своей прежней профессии. Многие старожилы этой улицы хорошо помнили раскаявшихся девиц – раскаянок, как они их прозвали. Отзывались старожилы о них нелестно.
После бегства раскаянок здание несколько лет пустовало, потом в нем помещался какой-то архив, потом какие-то курсы, а затем обосновался наш техникум.
– В подъезд – не все сразу! – распорядился Костя, когда мы вошли в сад. – Используя складки местности, одиночные бойцы скрытно просачиваются в расположение противника. Ты, Шкилет, просачивайся первым.
Володька, пригнув голову и нелепо размахивая своим потрепанным портфелем, побежал под деревьями к подъезду и скрылся в дверях. Затем побежал я. Мы встретились в подвале, в раздевалке.
– Опоздали, шарлатаны, – ворчала гардеробщица тетя Марго, принимая наши пальто. – Будет вам разнос от матери-патронессы! Будет вам веселый разговор!
Мы не обращали внимания на ее воркотню. Мы знали, что человек она добрый, только малость не в своем уме. Тетя Марго была единственной раскаянкой, оставшейся в «убежище». Она жила в служебной пристройке, в комнатенке, которую называла келейкой. В дни получки тетя Марго всегда ходила под градусом. В эти дни она иногда употребляла такие словечки, что девчата, стоявшие в очереди за пальто, не знали, куда глаза девать, а ребята фыркали в рукав. А то она принималась рассказывать про прошлое. «Тут у нас графы, князья почем зря бывали, – повествовала она. – Сам товарищ Распутин на моторе приезжал, смотр самодеятельности проводил. Я на столе в одних кружевных панталонах танго „Сатаник“ плясала…» Дальше она начинала плести что-то совсем уж несообразное. Настоящее накладывалось у нее на прошлое, как два разных изображения, снятые неопытным фотолюбителем на один негатив.
Из раздевалки мы поднялись в цокольный этаж. Чинно, как ни в чем не бывало, прошли через просторный вестибюль и направились в медпункт. Здесь в коридорном тупике, перед дверью, на матовом стекле которой было написано прозрачными витиеватыми буквами ЛАЗАРЕТЪ, мы остановились.
– Всем гамузом не вваливаться! – сурово сказал Костя. – Ты, Чухна, иди первым.
Я скрючился, приложил руку к сердцу, со страдальческим лицом вошел в медпункт. Через несколько минут Валя выдала мне спасительную справку. Конечно, она понимала, что ничем я не болен, но она понимала и то, что за опоздание меня могут лишить стипендии. Костя и Володька вскоре тоже вошли в кабинет и тоже получили нужные справки.
Издалека послышался звонок. Это был перерыв. Но идти на лекцию сейчас не имело смысла: оба первых часа занимал один и тот же предмет – химия. Просто неудобно было явиться на занятия в середине лекции. Поэтому мы переждали перемену в тихом закоулке возле медпункта, а когда раздался звонок на занятия и все вдали утихло, мы отправились в Машин зал.
При раскаянках в этом высоком зале была трапезная. Говорили, что здесь стояли столы и стулья из натурального красного дерева и вообще все было не хуже, чем во дворце. Но сейчас от той роскоши, если она и была, ничего не осталось, и только окно напоминало о прошлом. Гигантское, кончающееся полукругом окно уходило под потолок. Все оно состояло из цветных стекол. Это был витраж, картина из стекла. Самый верх занимала надпись: РАСКАЯНИЕМ ОЧИСТИМСЯ, картина же изображала Марию Магдалину, молодую красивую женщину с рыжеватыми распущенными волосами. Никакой одежды на ней не имелось. Ни святости, ни раскаяния на лице ее не наблюдалось – наоборот, вид у нее был скорее торжествующий. Говорят, что художника, который делал этот витраж, церковники в свое время хотели даже привлечь к ответственности за святотатство, но княжне Вильденбургской картина приглянулась, и дело было замято.
Завхозу техникума, товарищу Ермолину, витраж этот явно не нравился. «Что она святая – это полбеды, – говаривал он, – наши ребята подкованные, религией их не прошибешь. А вот то в ней плохо, что она – в чем мать родила… Ишь пушки свои выставила! Соблазн для студенчества!»
Но завесить витраж было нельзя – в зале стало бы совсем темно. А выломать его – тоже нельзя. Художник-то был какой-то знаменитый. Иногда даже интуристов сюда приводили смотреть на эту Магдалину. Так она и стояла в окне – совсем голая и красивая, и все к ней привыкли. Девушки некоторые говорили, что она помогает сдавать зачеты. Для этого надо проскакать до нее через весь зал на одной ножке и сказать ей так: «Голая Маша, надежда наша, помоги сдать физику!» (или химию, или политэкономию) – и она уж примет меры.
Когда мы вошли в Машин зал, то первое, что нам бросилось в глаза, – это свежая стенгазета. Вчера ее не было – значит, вывесили ее сегодня утром. Стенгазета была видна издали – лучи солнца, пройдя сквозь витраж, упирались прямо в нее.
– Идемте позырим, что там есть в газете, – предложил Володька. – Я уже давно новое стихотворение в редколлегию сдал – «Передышку». Ну вы помните, я же вам читал:
– Дальше не читай, – вмешался Костя. – Ты уже сорок раз поил нас из этой чашки, побереги наши мочевые пузыри!
– Из чаши, а не из чашки, – с раздражением поправил его Володька. – Тупицы вы все! – Когда Володька спорил о стихах, он всегда обращался даже к единственному оппоненту во множественном числе.
Мы подошли к стенгазете.
На два ватмановских листа аккуратно были наклеены отпечатанные на машинке полоски с заметками и рисунками. Пахло клеем.
– Опять стихотворение не поместили! – огорчился Володька. – Это все этот подлюга Витик, это его рука!
– Что стихотворения твоего нет – не такая уж беда, – возразил я. – Но почему тут о Гришке ничего нет? Должны были хоть извещение о смерти дать. Ведь из госпиталя звонили сюда.
– И в вестибюле объявления нет, – добавил Костя. – Когда Петраков из восьмой группы под трамвай попал, было объявление в черной рамке… Ребята, тут о вас! – прервал он сам себя. – Витик уже успел настрочить! Тут ваши фамилии.
Я стал читать. Статья была отпечатана на машинке очень чисто, без помарок и исправлений. Солнечные лучи, проходя сквозь фигуру Голой Маши, ложились на бумагу мягкими телесно-желтыми бликами. Статья называлась «Пресечем темные происки!». Начиналась она так:
«В то время как все студенты нашего техникума отдают все силы учебе и укреплению дисциплины, имеются еще отдельные матерые отщепенцы, которые докатываются до стрельбы по живым мишеням, до беспринципного щипкования отдельных девушек и до физической расправы над активистами стенной печати. Не будем закрывать глаза на тот факт, что факты стрельбы, щипкования и физрасправы произошли именно на занятиях по военному делу. В то время как все студенты крепят оборону, отдельные махровые личности…»
Статья была длинная. Моя фамилия упоминалась там несколько раз, о Косте было сказано вскользь. Внизу стояла подпись: «Общественник». Это был один из псевдонимов Витика.
– Неважные дела, – протянул Костя. – Вот мы и в матерые попали. Неприятности будут. Ну, да больше чем на вышибаловку это дело не тянет.
– Про тебя там только раз, – сказал я.
– Все равно – если тебя вышибут, я сам уйду.
– И я тоже, – твердо заявил Володька. – Будем искать работу все трое.
Тут к нам подошел Малютка Второгодник.
– А ты что здесь делаешь? – спросил его Володька. – Тоже опоздал?
– Ну и опоздал! – ответил Малютка Второгодник. – Почему это вы можете опаздывать, а я не могу! Я тоже у Вали справку взял.
– А что у тебя? – заинтересованно спросил Костя.
– У меня ярко выраженный вегетативный невроз. Я иногда даже галлюцинации вижу. Я так Вале и сказал.
– А какие галлюцинации? – поинтересовался я.
– Разные, смотря по погоде, – неопределенно ответил Малютка Второгодник. – Вам расскажи, а вы потом под меня работать будете.
– Очень нужны нам твои галлюцинации! – пренебрежительно протянул Володька. – У нищего гроши воровать!
– Он просто симулянт и лодырь! – заявил Костя.
– От симулянта слышу! – огрызнулся Малютка.
– Но не от лодыря! – отпарировал Костя.
– Ладно, ребята, не будем спорить, – примирительно сказал Володька. – Ты, Женька, не знаешь, почему это никакого объявления о смерти Гришки не вывешено? Почему это?
– Я знаю, только вы никому не говорите, – перешел на шепот Малютка Второгодник. – Новый директор заранее рекомендовал педагогам на похороны не ходить и на венок не собирать. Учащиеся могут идти на похороны, это не будет зачтено как прогул. Но нечего устраивать шум вокруг неизбежных потерь. Надо славить живых героев – вот что он сказал. И вообще он сказал, что Семьянинов умер не по нашему техникуму, а по военному ведомству.
– Крыса тыловая твой директор, вот кто он! – негромко сказал Костя.
– Почему он мой? – сердитым шепотом огрызнулся Малютка. – Он такой же мой, как и ваш. Я просто говорю вам то, что слышал. Я не виноват, что знаю больше вас!
– Знаешь больше нас?! – уже громко заговорил Костя. – Объясни принцип действия термопары! Объясни принцип измерения температур при помощи зегерконусов!
– Ну, это к делу не относится, – отмахнулся Малютка Второгодник. – Нечего мне тут экзамены устраивать!