Вадим Шефнер – Лачуга должника (страница 42)
- Конфеты-то с утра ни к чему,- поморщился Валентин, торопливо выпив свою порцию.- Мне бы повторить… Повторение - мать учения.
Я принес второй. Валик приободрился. Даже важность какая-то в нем проявилась.
Опорожнена посуда - Началось земное чудо!
- Вот так и живу! - с вызовом изрек он.- И не хуже других!
- Хуже! - возразил я.- Глаза бы мои не глядели…
- Ты что?! Поставил мне два граненых с этой слабятиной мутной - так думаешь, и поучать меня заимел право?! - окрысился он. Его всего аж перекосило; нервы, видать, поистрепались.
- Я к тебе по-хорошему, Валик. В порядке миллионерской взаимопомощи. Я тебе добра хочу.
- Хочешь добра - выдели еще стаканчик!
Делать нечего, я взял ему третий. Этот он осушил уже не залпом, а глоток за глотком. И сразу скис, заныл, начал катить телегу на товарищей по бывшей работе: они его недооценили, в душу ему нахаркали. Затем стал капать на жену: она его прогнала. Вот у тебя, Пауль, имеется задрыга - извиняюсь, подруга жизни,- а у меня нет.
Ты с изящною женою Дремлешь, баловень толпы,А со мною, а со мною Делят ложе лишь клопы.
Он долго жаловался, что у него теперь твердой работы нет. Он по негласной договоренности сторожит один склад, он, в сущности, на подачки живет. Обманула его жизнь…
Я тоже посетовал ему на трудности своей творчески-поэтической жизни, на недооценку меня критиками.
Не забудь, что ты не Пушкин, И не лезь тягаться с ним,Кирпичом по черепушке Мы тебя благословим!
- Пора мне в свой особняк идти, в пристанище миллионера,- заявил Валентин.- Приглашаю тебя. Увидишь, до чего меня люди-людишки довели. И хобби свое покажу. Причуду миллионера увидишь.
Мы вышли на улицу. Первым делом Валик потянул меня к той же "Восьмерке".
- Это и есть твое хобби? - подкусил я.
- Не топчи меня! Питье - это моя основная профессия. Хобби у меня другое.
Я взял пол-литра "Старки", купил полкило докторской и триста граммов сыра. Потом мы зашли в булочную и отоварились хлебом.
Заявляйтесь в мой дом. поскорее, И с собой приносите дары; Гастрономия и бакалея - Две любимые мною сестры!
Затем Валентин повел меня в какую-то узкую улочку.
- Вот и приехали! - объявил он.- Пожалте в мои апартаменты!
Перед нами высился старинный трехэтажный особняк. Подвальные окошечки его были забраны фигурной чугунной решеткой, а рамы на всех этажах - выломаны; проемы окон чернели пустотой.
- Не пужайся, дом на капремонт пошел, но склад пока что еще существует; подвал тресту нежилого фонда подчинен,- пояснил Валик.
Мы вошли в безлюдный, заваленный всяким хламом двор и остановились перед обитой железом дверью, на которой висел огромный амбарный замок. Валентин с ответственным видом полез в карман, вынул ключ и отворил дверь.
- Осторожно, тут четыре ступеньки! - предупредил он. Затем снял с невидимого гвоздя лампу "летучая мышь", зажег ее и повел меня за собой.
Подвал был сухой; в нем пахло не сыростью, а пороховыми газами, как в тире, и это меня удивило. Мы шли, петляя между штабелями жестяных и деревянных ящиков, между пригорками из пустых мешков. В одном месте были свалены в кучу старые магазинные весы; в другом - какие-то эмалированные емкости и алюминиевые жбаны. Наконец мы подошли к фанерной двери.
- Входи, Пауль, в хазу нищего миллионера! - пригласил Валентин.
Я очутился в комнатке со сводчатым потолком и выщербленным цементным полом. Справа чернел дверной проем, ведущий неведомо куда; слева маячило узенькое зарешеченное оконце, из него мутно просматривался облупившийся брандмауэр соседнего дома. В каморке стояла колченогая железная кровать, застеленная мешковиной, перед ней стол, сконструированный из ящиков; столешницей служила покоробившаяся чертежная доска. Имелся и стул со сломанной спинкой; наверно, кто-то из переезжавших жильцов дома бросил его за ненадобностью.
Когда хозяин хазы поставил лампу на стол, я увидел, что там, помимо пустых стаканов и кое-какой посуды, лежит большая пачка открыток. Я принялся перебирать их. То были фотографии киноактеров, кинорежиссеров и киносценаристов; таких в те времена было навалом в каждом газетном киоске. Неоригинальное хобби, подумал я. Но что меня удивило, так это то, что в пачке были только мужские лица.
- Не узнаю тебя. Валик: ни одной красотки нет в твоей могучей коллекции.
- Женщин я щажу,- загадочно и хмуро изрек он, откупоривая бутылку.
Мы приняли по полстакашку, и Валентин еще больше помрачнел. Он начал вдруг укорять меня в том, что я будто бы принес ему несчастье. Я, конечно, стал обороняться словесно.
Мирно текла деловая беседа, Пахло ромашками с луга…
Два людоеда в процессе обеда Дружески съели друг друга.
Валентин вдруг замолчал. Недобрая ухмылка кривила его губы. Внезапно он нагнулся и извлек из-под кровати малокалиберную винтовку и цинку с патронами.
- Ты что, укокать меня замыслил? - нервно пошутил я.
- Не тебя. Хоть тебя-то, может, в первую очередь бы следовало,- пробурчал он и, зарядив тозовку, положил ее на постель.
- Она что, как сторожу тебе полагается? - спросил я.
- Черта лысого! Я спер ее, а где - не скажу… Еще слегавишь. Найдут - срок припаяют… Впрочем, плевать мне, отсижу. Времени впереди хоть отбавляй.
Взяв со стола фотографию какого-то кинодеятеля, схватив лампу, он направился к проему в стене.
- Сейчас мое хобби увидишь! Идем, Пауль!
Я потопал за ним. Мы вступили в темный коридор, затем уперлись в штабель ящиков. Валик прибавил огня в лампе, повесил ее на свисавший со свода крюк. Затем приладил портрет к верхнему ящику специальной защипкой и пошагал обратно в комнатенку. Я - за ним.
В полутьме он взял мелкокалиберку и встал в дверном проеме в положении "стрельба стоя". В другом конце коридора, подсвеченная лампой, вырисовывалась улыбающаяся физиономия кинорежиссера.
- За то, что ты один из тех, которые не дали мне хода в киноискусство, к расстрелу тебя присуждаю! - выкрикнул Валентин, нажимая на спуск.
Выстрел в помещении прозвучал очень громко, но лицо по-прежнему улыбалось со снимка, открытка не пошелохнулась. Валик попал только с четвертого раза и потом торжествующе сунул мне в руки простреленную фотографию.
- Вот! В самый лоб влепил!
- Какой герой! - сплюнув, сказал я.- Дерьмом ты стал. Валик.
- Я дерьмо, а ты еще хуже! - выкрикнул он.- Я по картинкам пуляю, а ты живых людей гробишь!
- Опомнись, что ты несешь! - возмутился я.
- Вот то и несу! Если б не твоя рябинка эта сволочная засохшая, дедуля бы в другом месте яму стал копать и не влипли бы мы в это миллионерство. Ты беду нам принес! Взвалил на нас миллион лет жизни, а настоящую жизнь отнял!.. За тобой, наверно, еще какие-нибудь такие дела водятся…
Я стоял, ошеломленный его инвективами, а он выбрал из пачки еще одну открытку и приладил ее к ящику - для расстрела. Это лицо было мне знакомо, это был комический артист. С тех пор как я на Клавире женился, я стал в кино похаживать, она кино любила, и этот актер мне нравился, очень он смешил меня. И тут мне стало очень обидно за него, что Валик его к смерти приговорил. А Валик уже целится.
- Не смей этого делать! - закричал я.- Не позволю! - и побежал к ящику, и стал под лампой, заслонив собой эту самую открытку. Сам не знаю, почему я это сделал. Может, я его, артиста этого, живого не стал бы заслонять, не решился бы, а тут фотографию его прикрыл своей фигурой. Я, правда, вполпьяна был, да и обвинения Валика очень уж меня по сердцу ударили.
- Отойди, гад неумытый! - заорал Валик.-, Серьезно тебе говорю!
- Не отойду! - твердо ответил я.- И плевать я на тебя хотел!
- В последний раз говорю - отойди! Я в ответ плюнул в сторону Валика и показал ему фигу.
Грохнул выстрел. Я почувствовал в правом плече боль, вроде как при ожоге. Пиджак на этом месте сразу отсырел, потяжелел. Но в общем-то было терпимо. Я снял лампу с крюка, прошел по коридору в комнатенку. Валентин уже бросил на пол тозовку и лежал на своем ложе лицом вниз, бормоча что-то непонятное.
- Спасибо за гостеприимство,- сказал я, ставя лампу на стол.- Помоги мне болонью надеть.
Он поднялся с кровати, помог мне натянуть плащ. Потом, по моему требованию, проводил меня через склад до наружной двери. На прощанье я объявил ему, что жаловаться на него я, конечно, никуда не пойду, на этот счет он может быть спокоен. Но встречаться с ним нигде и ни на какой почве впредь не желаю. Амба!
Он заплакал пьяной мужской слезой, стал каяться. Стал обещать, что покончит с персональным алкоголизмом, собственными честными трудовыми мозолистыми руками задушит зеленого змия, перекантует свою жизнь на сто процентов. Но я вынес вотум недоверия.
Однажды некий людоед, Купив себе велосипед, Стал равным в скорости коню, Но изменить не смог меню.
Но тут же у меня мелькнула мысль, что если не оставить Валику никакого лучика доверия и надежды, то он, еще чего доброго, как дядя Филя, примется за ремонт электропроводки - с таким же печальным исходом. И поэтому я произнес такие итоговые слова:
- Валентин, я тебя не желаю видеть не навсегда, а только на тысячелетие. Ровно через тысячу лет, двадцать седьмого августа две тысячи девятьсот семьдесят второго года, буду ждать тебя в одиннадцать утра на Дворцовой площади у Александровской колонны. Заметано?
- Заметано! - радостно ответил Валентин. Минут через десять у Консерватории я поймал такси и дал таксисту адрес Кости Варгунина, моего дружка по флотской службе, он на Гончарной жил. Мать его была военврачиха, хорошая женщина. Когда я из такси выходил, шофер начал было выражать недовольство, что я кровью обивку немного испачкал, но я добавил пятерку, и он успокоился. Косте и его мамаше я сказал, что это один ревнивец в меня по ошибке пальнул и что в больницу я не хочу с этим делом обращаться, пусть все будет шито-крыто. Елена Владимировна оказала мне срочную медпомощь, сделала перевязку. Ранение было касательное, кость не задета. Потом эта рана быстро зарубцевалась, сейчас только чуть-чуть заметный следок остался.