Вадим Шефнер – Лачуга должника и другие сказки для умных (страница 195)
– Дела великолепны! Свадьба сбылась! Я теперь вполне женатый человек! Я на Землю в последний раз лечу! – восторженно сообщил Юрик и пригласил меня слетать на – его планету, когда он будет туда возвращаться; обратно на Землю я смогу вернуться рейсовым звездолетом. Я поблагодарил его за это дружеское приглашение и добавил, что обдумаю его, но не произнес строк, которые у меня возникли в этот миг:
Когда я вспоминаю свой обратный полет на Землю, он кажется мне очень коротким. Это потому, что во время этого полета я обращал очень мало внимания на все, что окружало меня, ибо моя голова была занята разработкой проекта СТРАХОГОНА. Миниатюрный прибор должен иметь круглую шкалу с двумя стрелками. Черная стрелка показывает человеку степень его испуга или ужаса; зеленая стрелка показывает степень фактической опасности. Благодаря этому владелец прибора получит возможность даже в самых экстремальных условиях действовать в пределах разумной осторожности. Ведь часто мы, люди, преувеличивая степень опасности, впадаем в необоснованную панику и ведем себя так, будто нам угрожает неизбежная гибель. И этот слепой страх нередко приводит людей к гибели фактической. СТРАХОГОН поможет людям при самых неожиданных обстоятельствах сберечь свою нервную систему, самоуважение, а иногда и жизнь.
Однажды, когда я, взяв записную книжку, принялся набрасывать некоторые детали будущего прибора, Юрик поинтересовался, чем это я занят. Мне почему-то не хотелось, чтобы он знал о моем открытии, но и врать не хотелось другу. И я изложил ему суть дела. Он был восхищен. Он заявил, что и его однопланетникам СТРАХОГОН мог бы иногда пригодиться, но, к сожалению, подкидыши имеют право заимствовать на чужих планетах только гуманитарные и кулинарные знания, но отнюдь не технические. В заключение он сказал, что ему понятно, почему я додумался до своей формулы: я хочу, чтобы все земляне стали такими же отважными, как я. Возражать Юрику я не решился.
Мы благополучно приземлились на крыше моего родного дома. По земному времени наше отсутствие равнялось десяти минутам. Первым делом я заглянул к своим родителям. Их удивило, почему это я с рюкзаком и топором, – и я соврал им, что отправляюсь на субботник. А когда мать спросила, почему у меня такой радостный вид, я пробормотал что-то невнятное. Да, меня прямо-таки шатало от радости, что я опять на Земле. Когда мы с Юриком вышли из подъезда (друг решил проводить меня до трамвая), какая-то старушка, взглянув на меня, молвила укоризненно:
– С утра надрался, гопник!
– Голодранец, грязнуля, головотяп, гордец, глупец, греховодник, – восторженно продолжил Юрик. – А что еще? Подскажи, Фима!
– Грабитель, графоман, головорез, громила, гужбан, горлодер, гангстер… Кажется, все.
После комфортабельного звездолета странно было ехать в дребезжащем трамвае, а в душе пела радость: сейчас увижу Настю! И вот моя квартира, кругом – никакого космоса. Настя отворила дверь и озарила меня улыбкой № 8 («Я тебе рада!»). А я первым делом выложил на стол топор, а затем честно вернул ей 200 рублей, которые, как помнит уважаемый читателе, она мне вручила перед моим отлетом в надежде, что я обменяю их на инопланетную валюту и куплю каких-нибудь неземных дамских шмоток для пополнения ее гардероба. Сперва Настя огорчилась тому, что это коммерческое мероприятие не состоялось, но когда я рассказал ей о своих космических мытарствах, она зарыдала. Затем на лице ее возникла улыбка № 47 («Радость сквозь слезы»), и она заявила, что я, слава Богу, привез из этого путешествия самое главное – самого себя, и взяла с меня клятву, что впредь я ни на какие планеты летать не буду. Эту клятву я ей дал очень охотно. Когда я сообщил Насте о Формуле Бесстрашия и о СТРАХОГОНЕ, она, к моему удивлению, отнеслась к этому без особого восторга. Она сказала, что такой прибор очень бы мне пригодился, но ведь его так трудно осуществить практически… В этот момент из-за стены послышался шум; соседи приступили к музыкальной тренировке. Настя сочувственно посмотрела на меня, но я был спокоен. После пребывания в Храме Одиночества я стал бояться тишины. Теперь всякий шум действовал на меня успокоительно.
28. Прощание с другом
Со дня моего возвращения на Землю прошло немного времени, но мне кажется, что в Космосе побывал я очень-очень давно, и вспоминается мне эта окаянная Фемида не то как сон, не то как бред. А дома у нас тишь и благодать. Настя утверждает, что характер у меня стал получше, – хоть и прежде мы с ней ссорились довольно редко. Не так давно я купил в комиссионке подержанный, но исправный телевизор, и по вечерам мы втроем смотрим всякие программы. В особенности довольна этим Татка. Она недавно сказала, что теперь у нас все как у нормальных.
Весь свой отпуск я провел дома. Чертил не покладая рук, думал не покладая головы – и в конце сентября вручил директору ИРОДа чертеж СТРАХОГОНА и подробнейшую пояснительную записку. Через неделю после этого директор вызвал меня и сообщил, что идея сама по себе весьма интересна, но не вполне соответствует профилю ИРОДа, да и технически трудноосуществима. Однако в дальнейшем институт, возможно, займется моим изобретением вплотную.
Меж тем ироды не дремлют. В отделе бытовой химии создано съедобное мыло, которое очень пригодится не только в туристских походах, но и в быту. Сотрудники парфюмерной подсекции разрабатывают рецептуру духов, которые будут называться «Времена суток»; запах их меняется четырежды в течение дня. Дизайнеры ИРОДа готовят новинку – юбку с рукавами. Главсплетня (с которой я с недавних пор нахожусь в товарищеских отношениях) утверждает, что когда эти юбки выбросят в продажу, за ними будут вдоль и поперек Невского дамские очереди стоять. Увы, та же Главсплетня на днях принесла весть, что высшее начальство почему-то недовольно ИРОДом и даже подумывает о ликвидации нашего института. Быть может, это объясняется участившимися нападками прессы на деятельность ИРОДа?
Вчера Юрий Птенчиков навеки покинул Землю.
Я проводил своего друга до моего родного дома, с крыши которого он должен был отбыть на свою планету. Но на крышу с ним подниматься не стал, простился с ним на нашем чердаке; а поскольку там никаких ангелов нет, расставальный наш разговор происходил наедине.
– Ты мой спаситель, тебя я всегда помнить буду как героя! – воскликнул сентиментальный иномирянин.
– Нет, Юрик, никакой я не герой, – признался я. – Если бы я героем был – ты бы не хромал. – И тут я честно рассказал ему, как дело было, как долго не мог я решиться прийти ему на помощь.
– Все равно – для меня ты герой! И я знаю, как смело ты себя в своем НИИ ведешь, как с критикой выступаешь.
– Юрик, это – не смелость храбреца, а нахальство тайного труса, рассчитанное на чужую – еще большую – трусость. А когда я заранее знаю, что мне могут отпор дать, – я тихо в сторонке стою.
– Фима, один наш древний мудрец так выразился: «В каждом герое прячется трус, и в каждом трусе дремлет герой». Тебе надо понять себя. Ведь ты решился побывать на Фемиде – разве это не отважный поступок?!
– Это я не отвагу, а лихачество показное проявил. Если бы я заранее знал, какой ужас на меня на этой сволочной Фемиде навалится, – черта с два бы на это решился… Правда, быть может, благодаря этому ужасу я нашел Формулу Бесстрашия.
– Фима, а скоро твой прибор будет запущен в массовое производство?
– Ишь чего захотел! Скоро только сказка сказывается… Проект пока все еще у директора, у Герострата Иудовича в шкафу лежит.
– Серафим, так ты предложи свой проект другому НИИ.
– Юрик, а если он и там в долгий ящик ляжет? Может, в другом НИИ тамошний директор, какой-нибудь Вампир Люциферович, его под сукно положит. А наш директор наверняка обозлится, что я через другое ведомство действовать хочу, – и в должности меня понизит, а у меня зарплата и так невелика, полторы сотни ре. А впереди пенсия маячит, и учти, что у нас на Земле пенсия по зарплате начисляется. Мне надо смирно себя вести. Жизнь – это мост без перил, надо идти посередке, не забегая вперед, а не то тебя в реку столкнут.
– Серафим, что же это получается?! Ты извини, но ведь ты философию трусости рекламируешь! Из твоих словес вытекает, что мелкий личный страх не разрешает тебе бороться за всеобщее бесстрашие – и за твое личное тоже! Я ошеломлен, озабочен, обеспокоен, обескуражен, озадачен…
– Обманут, одурачен, околпачен, – присовокупил я.
– Фима, для меня ты все равно герой! И спасибо тебе за помощь в освоении строгих слов земных! Благодаря тебе я возвращаюсь на родную планету словесным богачом!
– Вот от этой похвалы не отказываюсь, – молвил я. Затем мы дружески обнялись – и расстались навсегда.
Съедобные сны, или Ошибка доброго мудреца
1. Деловое предисловие
Всем жителям Земли известно имя Матвея Утюгова, все помнят дату его добровольной кончины, которой был омрачен последний год XX века. Но меня не покидает ощущение, что к имени этого гения, к научному величию его постепенно подкрадывается забвение. Давненько нет ни новых книг о нем, ни научных трудов, ему посвященных. А сколько написано о нем в конце минувшего века! На всех языках и наречиях славили его ученые, писатели, поэты. Что касается журналистов, то те ему прямо-таки прохода не давали. Он, человек великой скромности, всячески отмалчивался, отбрыкивался, отнекивался, – и все-таки не всегда мог отбиться от этой настырной братии, не раз приходилось ему давать интервью. А теперь молчат писатели, молчат журналисты, – и только поэты время от времени посвящают ему свои стихи. Это о нем прочел я недавно в журнале новое стихотворение престарелого поэта В. Инкогнитова. Оно так кончается: