Вадим Шефнер – Лачуга должника и другие сказки для умных (страница 121)
– Да, ты прав. Но при антипарадоксальном полете невозможна связь с Землей… Мы ничего не будем знать о тебе до твоего возвращения.
– Тут уж, Марина, ничего не поделаешь. Каждый плюс носит в себе свой минус.
– Может быть, тебя еще и не включат. Ведь у тебя нет космической специальности, – с надеждой произнесла Марина.
– Моя морская выучка и практические знания могут пригодиться в этой экспедиции, – ответил я.
– Что ж, лети, если считаешь это необходимым, – дала согласие жена.
Затем мы прошлись по длинному коридору мимо стойл. В некоторых из них, лениво пережевывая комбикорм, лежали коровы, – это были совсем дряхлые животные, они уже не могли выходить на пастбище. Над их кормушками виднелись экраны объемного телевидения.
– В определенные часы им показывают короткометражные видеоленты с изображениями летних лугов, полевых речек, прудов; это стимулирует аппетит и благотворно действует на психику, – пояснила мне Марина.
– Не слишком ли обеднен репертуар? – пошутил я.
– Репертуарный вопрос не так-то прост, – серьезно сказала жена. – Год тому назад один зоопсихолог выискал в киноархиве игровые кинофильмы из сельской жизни двадцатого века, придал им объемность и стал показывать престарелым животным. В результате аппетит у коров понизился, агрессивность повысилась; были случаи умышленного прободения видеоэкранов рогами. Один бык, правда очень великовозрастный, получил инфаркт и умер, не приходя в сознание. В конце концов зоопсихолог был лишен медицинского диплома за жестокое обращение с животными, а дирпаст получил строгий выговор.
Вскоре Марина отвела детей в гостиницу, проводила меня за калитку. Покинув пределы Лугов Милосердия, она тотчас нажала на пуговицу-цветорегулятор, и ее платье из зеленого превратилось в голубое. На территории Лугов все обязаны ходить в зеленом, а ведь этот цвет далеко не каждому к лицу, посетовала она.
Усевшись на свой универвел, я помахал жене рукой и начал набирать высоту; для сбережения времени я решил вернуться домой по воздуху. Завтра мне предстоял серьезный день.
6. Знакомство с Павлом Белобрысовым
На следующий день, то есть 9 сентября 2148 года, к 9 часам утра я явился в Северо-Западное Управление Космических Исследований. Здание СЕВЗАПа, как известно, находится возле речки Пряжки, в той части Ленинграда, которая в старину называлась Коломной.
Войдя в просторный вестибюль, я уселся в одно из многочисленных кресел и тотчас нажал кнопку в подлокотнике. Элмех, стоявший в центре зала, сразу же встрепенулся; ловко лавируя на трех своих ногах между людьми, он бесшумно подошел ко мне и почтительно произнес:
– Осмелюсь догадаться, вас интересует экспедиция на планету Ялмез? Будьте ласковы объявить ваш устный паспорт.
Я назвал свое имя, личную фамилию, специальность, семейное положение и градацию здоровья по общепланетной шкале.
– Информированы ли вы о степени опасности? – спросил элмех, передвинувшись ко мне ближе, но отведя в сторону свои наблюдательные линзы.
– Да, – ответил я.
– Есть ли у вас космическая специальность?
– Нет. Но мое практическое знание навигационного дела, а также прикладные знания, полученные на Во-ист-факе, могут оказаться полезными для экспедиции.
– Благ-за-ин! Будет доложено Терентьеву. Сидите и ждите вызова. Не покидайте нас, молю! Не принести ли вам чашечку кофе?
– Нет, спасибо. – Откинувшись на спинку кресла, я стал разглядывать посетителей СЕВЗАПа, вслушиваться в голоса. Кроме русской звучала литовская, немецкая, шведская, латышская, польская, эстонская, финская речь. Однако народу было меньше, нежели я предполагал. Как видно, условия комплектации оказались слишком сложными и специфическими, да и коэффициент опасности сыграл свою роль. Что ж, это повышает мои шансы, подумал я. Благоприятствует и то, что вся публика – штатская, я, кажется, единственный здесь воист.
Мои размышления прервал чей-то хрипловатый голос:
– Рад буду соседству, – ответил я, не подавая виду, что меня удивило это странное двустишие.
Передо мной стоял светловолосый человек; на вид он был старше меня лет на семь. Незнакомец плюхнулся в соседнее кресло. Рука его потянулась к кнопке вызова, но затем он отдернул пальцы, будто боясь обжечься, и застыл, погрузившись в свои мысли.
Я сидел, ожидая вызова к Терентьеву, и изредка поглядывал на соседа. Меня поразило сложное выражение его лица: на нем можно было прочесть и ум, и добродушие, и душевную прямоту – и одновременно какую-то хитроватость, настороженность и даже растерянность. Странными показались мне и его глаза: не то чтобы усталые, не то чтобы печальные, но какие-то вроде бы не соответствующие лицу, какие-то чужие. Одет он был в умышленно эклектическом стиле – так в том году одевалась гонящаяся за модой молодежь: шитый серебром голубой фрак, сиреневые брюки гольф, алые рубчатые носки до колен; на ногах, разумеется, не скромные вечсапданы, а плетеные позолоченные сандалеты. Он производил впечатление человека, который хочет казаться моложе своих лет. Это, признаться, не располагало в его пользу.
– А публика-то валом не валит на это дело. Кой у кого, видать, от страха из-под хвоста цикорий посыпался… – внезапно молвил он, повернувшись ко мне. – А для меня это и лучше, шанец растет! Значит, буду действовать!
Произнеся это загадочное четверостишие, сосед мой нажал кнопку вызова.
– Насколько понял, вы желаете войти в состав экспедиции? Если объявите свой устный паспорт, буду обрадован я, – проговорил подошедший к нему элмех.
– Павел Васильевич Белобрысов, – отрекомендовался мой странный сосед. Родился в Ленинграде в две тысячи сто седьмом году. – Произнеся это, он почему-то покосился в мою сторону. – Имею много специальностей, которые могут пригодиться где угодно. Здоровье – двенадцать баллов с гаком.
– Не все понял я, уважаемый Павел Васильевич, – почтительно произнес секретарь. – Что вы имеете честь подразумевать под словом «гак»?
– Гак – металлический крюк на древних кораблях, служивший для подъема грузов и шлюпок, – пояснил я элмеху.
– Благ-за-ин! – поклонился мне элмех. Затем, обернувшись к Белобрысову, спросил: – Значит, могу зафиксировать и доложить Терентьеву я, что вы можете заменить собой металлический крюк и персонально осуществлять передвижение тяжелых предметов?
– Да нет, это дядя шутит… Вернее, я шучу, – пробурчал Белобрысов.
– Благодарю за дружеское отношение! Посмеяться вашей шутке рад я! – Элмех включил свое хохотальное устройство и залился бодрым, но тактичным смехом. Отсмеявшись, он снова обратился к Белобрысову:
– Вы ничего не сообщили о своем семейном положении. У вас есть потомство?
– Потомства у меня вагон… Короче говоря, есть.
– Вы женаты первично? Вторично? Третично? Четверично?
– Двенадцатирично и трагично, – хмуро буркнул Белобрысов. Не в соборе кафедральном Венчан я на склоне дня, С хрупким уровнем моральным Есть подружки у меня!
– Что этим сказано, не понял я, уважаемый Павел Васильевич.
– Это стихи. Сам сочинил.
– Восхищен я! С поэтом беседую я! Сбылась мечта существования моего! – с повышенной громкостью произнес элмех, отступив от Белобрысова на два шага. Затем, понизив громкость, спросил: – Вы проходили курс лечения в нервно-психической клинике однажды? Дважды?
– Психически я вполне здоров и никогда не лечился! – сердито ответил мой сосед. – Но учти: я вспыльчив! Если ты, сучье рыло, будешь липнуть ко мне со своими расспросами, я тебя по стене размажу!
Умрешь – и вот не надо бриться, Не надо застилать кровать, В НИИ не надо торопиться, Долгов не надо отдавать!
– Благ-за-ин! – изрек секретарь. – Интимностью, активностью, оперативностью вашей очарован я! Ожидайте вызова к Терентьеву. Будьте как дома. Мужской туалет – в коридоре «А», третья дверь налево.
Едва элмех отошел от нас, Белобрысов сразу же спросил у меня взволнованно:
– Товарищ старший лейтенант, не наплел ли я ему чего лишнего?
Меня обрадовало, что он обратился ко мне по званию. Увы, мало кто в наши дни разбирается в погонах, в военных чинах.
– Не беспокойтесь, Павел Васильевич, ведь элмех – это промежуточная инстанция. Все, в сущности, зависит от самого Терентьева, – утешающе сказал я.
– Во-во! Терентьевым я давно интересуюсь. Но строг он, строг… Ну, вы-то проскочите. Я ведь знаю, кто вы, вас по голяку не раз показывали. Вы на нынешней Всемирной регате опять первый приз отхватили – «Золотую мачту-2148»… А как вы думаете- по первому вашему впечатлению обо мне, возьмут меня в полет?
126-й пункт Устава воистов гласит: «Правдивость – высшая форма вежливости». Поэтому я ответил своему собеседнику, что не уверен в его успехе; всего вероятнее, ему будет отказано.
– На чудеса лес уповал, Но начался лесоповал, с чувством проскандировал Белобрысов. – Но мне надо, надо побывать на Ялмезе! Изо всех сил хлопотать буду, чтобы зачислили!
Словечко «хлопотать» задело мое внимание. В устной речи я его еще ни от кого не слышал, я его помнил по какому-то роману XIX или XX века, где один молодой человек «хлопотал», чтобы устроиться в какой-то департамент. По тому, что Белобрысов применил это словцо, и еще по некоторым архаическим оборотам его речи я начал догадываться, что собеседник мой принадлежит к числу хоббистов-ностальгистов.