Вадим Шарапов – Приговоренные к приключениям (страница 37)

— По-скифски пьешь, приятель? — хмыкнул Фараон, пристально разглядывая краснорожего. — Может, воды?

— Не… — здоровяк потряс головой, — Пусть хлыщи разбавляют, которым по утрам рабы розовую водичку подают, чтоб рот полоскать. Что до меня, то я тебе так скажу: такое вино портить водой из акведука — кощунство!

Он икнул и вытер рот тыльной стороной ладони, усеянной густыми черными волосами.

— Я из трибы Субурана, коренной, а у нас слабаков нет! — гордо сообщил мясник. Потом поглядел на меня: — Эй, а ты из какой? Не похож ты на здешнего...

— Клустумина, — не моргнув глазом, отозвался я. Честно говоря, других названий я попросту не помнил.

— Ну-у? — радостно завопил мясник. — Так у меня жена из Клустумины! Тут же рукой подать, прямо рядышком!

— Точно, — согласился я. — Вот я сюда и перебрался, далеко ходить не пришлось.

— А ты откуда, Авл Мурий?

— Из Кампании. Триба Фалерна, слыхал про такую?

— Не-а! Но название хорошее, потому что на вино похоже!

— Да, там у нас делают такое винцо, что сам Сципион Африканский оценил.

— Если оно такое же хорошее, как то, что ты мне налил, то, клянусь подземными богами, я бы хотел там жить! — проревел краснорожий в восторге.

— Зачем? — удивился Фараон. — Живи в Риме! А вино к тебе само доберется.

Шутка была на «троечку», но отчего-то привела мясника в совершеннейший восторг. Он хохотал так, что со стен сыпалась штукатурка.

— Само! — всхлипывал он. — Само доберется!

Громкий смех привлек внимание компании мастеровых, которые, судя по всему, тоже крепко поддали, но до поры до времени сдерживались.

— Эй, ты! — рявкнул один из них. — Глотка у тебя больно громкая!

— А ты что, — немедленно отреагировал мясник, — привык, что твой дружок тебе на ушко нежно шепчет, пока тебя охаживает?

— Ах ты, тварь! — взревел мастеровой, и взвился из-за стола. Я взялся за увесистый дрын, который сам же предусмотрительно поставил у плиты, но это не понадобилось. Скрипнула дверь, и в зал каупоны кто-то ввалился — мне показалось, что оживший платяной шкаф. Мелькнули синие татуировки на крепких мускулах, глухо стукнула дубинка, врезаясь в щетинистые бритые головы — раз и два — каменной крепости локоть своротил чей-то нос. Потом настала очередь выноса тел. Не прошло и пяти вдохов, как гуляки в бессознательном состоянии отправились за порог. Шкаф коротко оглядел нас, оставшихся, мазнул стеклянным взглядом по лицу основательно протрезвевшего мясника и молча закрыл за собой дверь. За все это время он не произнес ни слова.

— Ого, — помотал головой краснорожий, — вот это я понимаю. Клянусь печенью авгура, такого я даже в легионе не видывал. Это кто?

Вопрос был адресован Фараону, и тот безмятежно пожал плечами.

— Сторож, — коротко ответил он. — Наняли по случаю.

— Хороший случай, — пробурчал здоровяк. — Смотрю на него, и прямо чувствую, как он меня в бараний рог… голыми руками… А ведь я быков кулаком укладывал! — пьяно похвастался он. — Помню, в Остии…

Дальше гуляка понес какую-то ахинею, вспоминая былые годы, а я тихонько спросил:

— Бриан, откуда у нас сторож?

— А я почем знаю? — зыркнул на меня валлиец. — Честно? Не представляю, когда он появился.

Я хотел что-то ответить, но тут все мысли про неведомо откуда взявшегося сторожа вылетели у меня из головы. Потому что ухо выловило в бессвязной речи мясника слово, от которого мое сердце дало ощутимый перебой и застучало чаще.

«Лазерпиций».

— Что ты сказал? — я подскочил к мяснику, набулькал ему вина в опустевший стакан и потряс за плечо. — Лазерпиций? Где?

— Редкая травка, — прокряхтел выпивоха. — Ой какая редкая! Еще лет двадцать назад на каждом углу сыпали в еду. А сейчас даже за золото почти не отыскать. Но я знаю одного… одного…

Он уронил голову на грудь и засопел.

— Черт! — я раздосадованно закусил губу. Удача проплывала мимо.

— Да что такое-то? — непонимающе спросил Бриан, но я перебил:

— Погоди-погоди! Стой!

Потом ввинтился обратно, в узкое пространство между стойкой и плитой, схватил ковш с холодной водой и плеснул ее на голову мяснику.

— А! Ты чего? Э? — заорал тот, отфыркиваясь.

— Выпей, друг! — поспешно сказал я, подталкивая к нему стакан. — Лазерпиций? Где его взять?

И он рассказал.

Фараон

Я смотрел на худого, измученного какой-то болезнью человека, преждевременно постаревшего — и никак не мог понять: это правда он, Сулла, несколько лет держал Рим в кулаке?

Но тут бывший диктатор снова усмехнулся, отхлебнув вина, и в его взгляде мелькнуло что-то этакое… Описать это трудно, такие искорки я видел у старых, битых жизнью инструкторов из Иностранного легиона, которые прошли не то, что огонь, воду и медные трубы, а просто прошвырнулись в ад и обратно, не стоптав ботинок. У них в зрачках вечно плескалась такая вот стылая водичка, от которой мороз продирал даже самых отчаянных головорезов. Поглядишь — и становится ясно, что ни своей, ни чужой жизнью эти мужики не дорожат, и, если надо, не задумываясь это продемонстрируют. Настоящая сила — она ведь не в объеме бицепса или в крутом изгибе нижней челюсти. Она в том, готов ли человек заплатить самую высокую цену. Кинуться на врагов, которых вдесятеро больше. Убить, не думая, во что ему это обойдется, и как больно будет потом.

Сулла был из таких. Сейчас он мирно сидел, беседуя с Варом, но легко было представить, как он выхватывает гладий из ножен и сам, лично, во главе когорты, штурмует стену вражеской крепости. Наплевав на знатность и древность рода, на то, что только утром читал на греческом труды философов... 

— Отменное, отменное винцо, — повторил Луций Корнелий, блаженно жмурясь. — Жаль только, не забирает оно меня, как раньше… Даже если пью неразбавленным, как степной варвар. Течет, как вода, только вкус во рту остается, а добрый хмель проходит мимо. Как молодость…

— Да, чего покрепче бы не помешало, — хмыкнул Вар.

— Где же ты найдешь покрепче? — морщины на лице Суллы собрались вокруг хищной улыбки. — Во всем Риме не отыскать вина лучше, чем сейчас есть у меня на вилле… Чем было у меня на вилле, — поправился он, глянув на кубок в своей руке. — Помнится, в одном из походов мне приносили кувшин редкого вина… Рассказывали, будто в тех краях, откуда оно, зима такая суровая, что земля становится камнем, а вода застывает так, что железом не разбить. Виноделы замораживают вино, и делают это столь аккуратно, что вымерзает лишь вода, а вся крепость остается. Да, я помню, как один глоток того вина ударял в голову! Я заплатил за него золотом по весу.

И тут я решился.

— Для чего вино, — сказал я пренебрежительно, — если есть вещь куда лучше?

Сулла с интересом посмотрел на меня. Я вернул ему такой же прямой взгляд и шагнул за дверь в соседнюю комнатушку. Потянулся к шкафу, на дверце которого была красками изображена какая-то батальная сцена, и достал бутылку.

Мануанус Инферналис, развалившийся на шкафу, совсем человеческим жестом повертел когтистым пальцем у виска и тихо пропищал:

— Ужась!

— Тихо ты! — цыкнул я на него, стараясь, чтобы этого никто больше не услышал. — Не кому же попало наливаю!

Да уж, наливать кому попало сорокалетний «Балвени» — мало найдется преступлений хуже.

Я вышел из комнаты, и взгляд Луция Корнелия сразу же будто примагнитился к пузатой бутылке в моей руке. Вар вытаращил глаза.

— Ого!

— Из старых запасов, — подмигнул я ему. Порылся, извлек из сундучка три оловянных стаканчика. Не стеклянные, конечно, но ничего. Выставил стаканчики на стол, со скрипом вывернул пробку. И аккуратно налил всем троим — вольноотпущеннику не полагается, незачем баловать бывшего раба.

Сулла потянулся к своему стаканчику, но я поднял ладонь.

— Погоди, Луций Корнелий. Это не вино, его не пьют залпом, чтобы опустошить кубок. Это напиток намного крепче и благороднее. Сперва поднеси его к носу и понюхай.

Сулла вдохнул и изумленно отдернул голову — машинально, сам того не осознавая.

— Что это такое? Клянусь Венерой и Фортуной, моей покровительницей, ничего подобного я… — он замолчал и еще раз сильно потянул воздух носом, склонив голову над стаканчиком.

— Теперь, Сулла, пригубь, но только немного, — сказал я. — Ты должен привыкнуть и оценить.

Римлянин поднес стаканчик к губам. Его глаза расширились.

— Не спеши глотать сразу. Покатай напиток во рту. А вот теперь можешь проглотить.

— Ух! — выдохнул Сулла. — Невероятно!

— Теперь сделай несколько небольших глотков. И посиди молча, почувствуй, как тепло растекается по жилам.

Он последовал моему совету, и я увидел, как на высоком лбу появилась испарина. Потом Луций Корнелий Сулла Феликс поставил опустевший стаканчик на стол и закрыл лицо ладонью. В каупоне воцарилась тишина. Сулла что-то пробормотал, с силой провел ладонью по морщинам, будто разглаживая их, и посмотрел на меня. Я заметил, что его глаза стали ярко-голубыми.