Вадим Шарапов – Командир особого взвода (страница 48)
Василий вылетел из вещмешка полосатой молнией, метнулся вперед и заорал так, словно был не котом, а как минимум, живым корабельным ревуном. А впереди, из развороченного борта «Омахи», медленно, пришибленное ударом магии, лезло что-то отвратительное, рвущее мозг болью, клубящимся комком когтистых щупалец оставляющее зарубки на плитах пирса. Лезло – и запах гнили, крови и меда становился невыносимо тошнотворным, лез в горло, не давал дышать.
Кот заорал еще раз, и вдруг неживой дернулся назад, а ледяные иглы боли разом пропали из головы старшины. Василий стрелой понесся вперед, яростно завывая, но старшина Нефедов, пока еще человек – оказался быстрей кота. Одним движением, превратившись для Конюхова и Никифорова в размытый силуэт, Степан увернулся от когтей и зубов полосатого миур’саур и спеленал его по всем лапам.
Окоченевший, мертвый мир вдруг будто бы пошел вперед, двинулся с протяжным стоном. Кровь из носа у Нефедова потекла еще сильнее, а деревянные дощечки, висящие у всех троих на шее, затлели и стали обугливаться.
Медоубийца взвыл, пятясь и подергиваясь маревом, будто в жаркий день, когда горячий воздух плывет над каменистой дорогой. Под ухом у Нефедова выл Василий, и через все это безобразие, удерживая кота, яростно, сражавшегося с вещмешком, старшина заорал, разбрызгивая капли крови с губ и подбородка:
– Давай!
Никифоров вскинул руки.
Три Знака с треском взорвались, не причинив вреда тем, на чьих шеях они висели. Пропитанные магией деревянные осколки полетели вперед. Мимо цели не прошел ни один. Плывущим взглядом старшина успел заметить, что Конюхов, припавший к земле, оттолкнулся и прыгнул. В мареве блеснул его нож.
И все кончилось.
– Вот знаешь, командир, о таком предупреждать надо, – вяло сказал сержант. Он попытался сесть, но потом просто махнул рукой, оставшись лежать на берегу, раскинув руки и ноги. – «Маятник», это же такая штука… Как из пушки по воробьям. У меня ощущение, как будто меня мехом внутрь вывернули, потом обратно, а потом еще раз. И внутрь напихали битого стекла и всякой дряни.
– Тебе бы книги писать, – хрипло отозвался Нефедов. Он расстегнул залитый кровью комбинезон и теперь сидел, обхватив руками голову, которая нещадно болела.
– И напишу! – оживился Конюхов. – Мне бы только встать… ох, елки-палки.
Никифоров глухо застонал и открыл глаза.
– О, вот и наш чародей очухался, – попытался съязвить Конюхов. – Ты чего сделал, а? Это твое заклятье меня как бревном по башке шарахнуло!
– Нельзя по-другому было, – глухо сказал Никифоров. – Нас кот спас. Всех спас. Если бы его не взяли, и «Маятник» бы нам не помог. Думаешь, мне легко было?
– Да ты просто руками махнул! – возмутился сержант.
– Э, балаболка, – беззлобно отвернулся бурят. – Трещи-трещи. Живой главное…
– Да все я понимаю, – промычал Конюхов. Ему все-таки удалось сесть, и теперь он жмурился, глядя, как сквозь тучи пробивается утреннее солнце. – Все понимаю, но есть теперь долго не смогу. Примерно до вечера…
– Ты лучше скажи, зачем ты ножом махал? – спросил Нефедов.
– Да затем, – серьезно ответил Санька, – что эта тварь напоследок почти дотянулась до нашего спасальца, кормильца и поильца. То есть до кота. Ты же, командир, сам дал приказ перед боем – кота беречь пуще глаза. Я и взбрыкнул. Кстати, а где он, спасалец-то? Куда делся?
Нефедов встревоженно обернулся. И тут же успокоился. Кот Василий, устроившись на пустом вещмешке почти у самой кромки воды, не торопясь доедал беломорскую копченую треску.
– А я-то думал, чем пахнет, – потянул носом Никифоров. – Ишь, шустрый!
– Заслужил котофей. Законная добыча, – развел руками Конюхов.
– Из мешка забыл достать, – сокрушенно сказал старшина. – Так и не попробую, значит.
Россия. Новосибирск. Наши дни
Умбра-Два
Набережная любого приморского города, будь он шумный и многолюдный, или совсем маленький – особое место. Сюда приходят посмотреть на море. Пошуметь с друзьями. Помечтать и поговорить. И все-таки все смотрят вдаль, туда, где море сливается с горизонтом. Наверно, так было еще в древнем Херсонесе и Пантикапее.
Пожилая пара не стала исключением. Он и она, сумерки над приморским бульваром и кипарисы, свечками тянущиеся в небо, где уже виднелись звезды. Романтика южного лета.
– Комаров только не хватает, – разрушая всю эту романтику, негромко сказал седой старик, на котором идеально сидел легкий льняной костюм. У старика был чеканный, точно с резной камеи, профиль и прямая спина. Руки с тонкими, но сильными пальцами лежали на серебряном набалдашнике тяжелой трости.
Его спутница – изящная и тоже совсем седая женщина, несмотря на теплый вечер закутавшая плечи в легкую пуховую шаль-«паутинку», посмотрела на него с улыбкой.
– Не замечала за тобой страсти к этим насекомым, милый. Впрочем, учитывая ваше некоторое родство…
– Фу, – поморщился старик в притворном отвращении, – как ты можешь, Настя? Сравнить меня с комаром!
– Не притворяйтесь, пан Казимир, – рассмеялась женщина, – тоже мне, аристократ!
– Между прочим, – оскорбленно отозвался Казимир, подпустив в голос брюзгливо-высокомерную нотку, – мои предки были… это самое… шляхтичи. Моя жена могла бы это запомнить!
– Шляхтичи на пасеке?
– Это потом они пасечниками стали. А сначала-то! Сабли, замки, кунтуши всякие… «Польша раздорами сильна!» – и так далее. Погуляли, в общем, знатно, так что потом только пчелы и остались.
– Вот-вот, – отмахнулась его жена. – Зато гонору не убавилось.
Мимо скамейки прошла компания подвыпившей молодежи, о чем-то громко споря и передавая друг другу открытую бутылку. Один из парней приотстал, похлопал себя по карманам и подошел к сидящей паре.
– Отец, закурить не найдется?
– И тебе, сынок, не болеть, – с усмешкой отозвался Казимир. В его глазах вдруг вспыхнули едва заметные красноватые огоньки. – А зачем тебе закурить?
– Смеешься, батя? – хмыкнул парень и вдруг застал на месте. Его лицо резко побледнело, он неуверенно поднял руку, неотрывно глядя в глаза старика.
Женщина успокаивающе положила тому ладонь на локоть.
– Дорогой, ну что ты…
– Погоди, Настя, – мягко прервал ее муж. – Молодой человек, курить вредно. Вы же в этом уверены. Более того, курить очень противно. Пожалуй, вы бы лучше дали отрезать себе палец, чем закурили хотя бы еще одну сигарету. Я прав?
– Д-да, – запнувшись, пробормотал неудачливый курильщик.
– Это очень хорошо. Прощайте, юноша, и больше не курите. Эти деньги вам пригодятся, честное слово.
Казимир отвел глаза, и парень, пошатнувшись, отступил на пару шагов.
– Из… вините, – выдавил он и пошел, почти побежал прочь, на ходу выронив зажигалку, которая звонко брякнула о брусчатку набережной.
– «Зиппо», – хмыкнул Казимир, легко поднявшись и подбирая зажигалку. – Отрадно видеть вкус к хорошим вещам в таком возрасте.
– Вот зачем ты это сделал? – укоризненно спросила Настя. – Опять не утерпел? А он мучиться будет теперь, без курева-то.
– Ну… Stara miłość nie rdzewieje, ты же знаешь, – отшутился старик.
– Эх, – жена положила голову ему на плечо, – «не ржавеет»… Все равно ты мне вечер не испортишь. Смотри, какая лунная дорожка на море…