Вадим Шамшурин – Ковчег-Питер (страница 48)
Временами он терял себя сам. Запивал – один или с кем-то из невидимых приятелей – и не просыхал по две недели. Вчера еще подчеркнуто благопристойный, теперь он забывал – кто он, для чего? Метался по хате, потный, растопыренный, похожий на черного мокрого птенца. Мочился под себя в постель без всякого зазрения. Бродил босиком по снегу в майке и тулупе по нашей пустой окраине. Пропадал куда-то на день-два. Наружу его вытянуть было невозможно. Выбирался сам. И после пробудки еще неделю или две, истерзанный, стыдливый, входил в прежнюю, такую же бессмысленную колею, которой он так отчаянно бежал.
На время очередного, самого сильного его беспамятства пришелся наш отъезд из Жаймы. Лежал глубокий снег, крепчали морозы, рабочий сезон подошел к концу.
Мы собирали хозяйство и с боязнью поглядывали в сторону Николая – он валялся в промоченной насквозь койке и не имел сил ни очнуться, ни подняться.
Тревожило – как он будет один тут? Неиспользованные свои дрова мы перетащили к нему под навес. Олег Михайлович оставил в кухне ящик, который набил крупами и тушенкой. Хватит на первое время. А потом? Как будет выживать, чем печку топить? Впереди четыре самых тяжелых месяца…
Попрощаться толком не удалось. Растолкали кое-как. Сообразив, что к чему, Николай встал на постели, заплакал, полез целоваться.
Деньги за аренду – вдвое или втрое больше оговоренного (увидели в руках начальника сумму) Олег Михайлович засунул под клеенку на столе, туда, где лежали фотокарточка и газетная вырезка. Мы с Лехой, покидая этот дом, ругались на Николая – «Зачем много платить? Зачем жалеть такого?!»
Больше я его не видел.
Но много думал о нем – как он перетерпел ту зиму? а как жил дальше? а как живет сейчас?
Помню, еще во время работы мы рассуждали с Лехой – а неплохо бы приехать сюда на новогодние каникулы, например. На несколько деньков! Покататься на лыжах, побродить по горам, попариться в баньке, насладиться покоем. К тому же Николаю заглянуть: «Ну как ты тут, старый бармалей?»
– Приедем еще погостить! – говорили мы воодушевленно Николаю.
– Приезжайте, почему не приехать, – отвечал он, перешевеливая бровями, размышляя, должно быть, что знакомый городской – это всегда помощь, особенно зимой.
Не приехали. Но Жайма не отпускала.
Уже в Петербурге я не раз прикидывал – как все-таки попасть? На несколько часов только. Узнать, как Николай: он меня беспокоил больше всего. Посмотреть наш дом, баньку. В конце концов, та осенняя экспедиция, полная здорового труда, стала важнейшей стартовой дорожкой в моей дальнейшей самостоятельной жизни. В Красноярск я вернулся полный сил, нашедший новых близких людей, имеющий за спиной воспоминание, которое согреет в любой безвременной ситуации, и уверенный в себе – я могу, я способен входить во взрослую жизнь.
И вот мы несемся с отцом на машине по Восточному Саяну.
– Тут Жайма твоя скоро, – сказал он.
Я не знал трассы, не ведал приближения Жаймы.
– Да ну?
– Километров шестьдесят.
– Давай заедем!
– Можно, – пожал плечами он.
Более всего в истории Николая меня волновал вопрос выбора. Был ли у него выбор или нет?
Одно дело, когда рядом есть близкий кто-то. И даже пусть не рядом, но – есть. И даже нет никого, но есть какая-то надежда, которая греет. По себе знаю – одному без надежды не вытянуть. Всегда должно впереди что-то брезжить.
Другое дело – к огда тебе «полста пять» и ты не понимаешь – для чего проживать завтрашний день. Для чего просыпаться утром, умывать лицо, готовить обед. Для кого, если будущего – нет. И не будет уже никогда, точка!
А что есть? Деревня, которая мертва. Соседи – спятившая старуха и Пашка-погодок, которого, по словам того, вот-вот заберут к себе в Курагино родственники: видеть его уже нет сил.
Работы никакой. Да и не держится он на этих работах после ухода жены – срывается. Последний раз устроился в лесхоз, запил. На первый раз простили. А на второй выгнали, не заплатив. Только форма осталась – не вернул без денег. Работать охоты нет – силы не те. И для кого? Жить и работать нужно для кого-то!
В шкафу у Николая две полки книг. Под столом – гармонь, накрытая скатертью. К книгам он не притрагивался со времен жены. К гармошке – с тех пор, как гулял в тот год с геологами на дне рождения (порадовал их, чего уж там). Не притрагивался – самому себе, что ли, играть?
Для чего готовить дрова? Для кого собирать ягоду, если она в горло не лезет зимним вечером, когда от тоски воешь, а единственный твой друг – телевизор с одним каналом, в котором плещется чужая непостижимая жизнь – опостылел хуже тишины! Для чего переживать эту зиму? Чтобы встретить следующую? Одному всегда, ни для кого, ни для чего? Как быть? Куда деться? Кто поможет, люди?!
Николай воет тихо, как ребенок, прячет голову в подушку, валится, огромный, ничком на койку…
Мы свернули с отцом с трассы на повороте с указателем – «Жайма, 8 км».
Встречи с Николаем я опасался. Это издали, из Петербурга – «Здравствуйте! Как вы тут?» А сейчас что – найти его хату, постучать? Не вспомнит – мало ли каких пацанов тут за эти годы перебывало.
Вдоль снежной колеи вилась горная речка. Я вглядывался за окно, пытаясь найти знакомое.
Открылся разрытый распадок – техника, рабочие вагончики.
– Золото моют, – кивнул отец.
– Значит, нашли мы золото?
– Конечно. Промышленным способом моют. Промприбор стоит, видишь.
Мы покрутились в поисках нужного въезда в деревню. Я помнил – дороги было две: одна – на станцию, другая – к нам, на окраину.
Пересекли железнодорожные пути, нашли нужную колею и выехали к широкому косогору.
– Вот! – заорал я. – Нашли!
Отец сбавил ход.
– Здесь остановимся?
– Едь вперед, там дорога наверх есть.
Я глядел неотрывно на косогор. В центре его золотели деревом свежие строения – избы, гаражи, блестели металлом цистерны, желтели трактора, бульдозеры – компактный лагерь золотодобытчиков. Справа и слева темнели натыканные кривые домики. Я выискал наш – вот он, на самом краю. И баня рядом!
Отец остановил машину под пригорком. Наверху лаяли собаки.
– Скоро буду, – я побежал.
Еще издали я увидел, что дом наш завален – не выдержал десяти годов.
Загребая снег, я вышел к нему, как к родному. И банька тоже – без окон и дверей, ну надо же!
Остановился, оглядывая порушенное. А еще минуту назад вы были у меня перед глазами целехонькие…
В избе провалился потолок – внутрь не зайти, только до порога. Я втиснулся бочком: ломаный кирпич, камень, сор, снег. В окна без ставней сунулся – ни нар, ни стола – щелястые бревна с паклей, да и только…
Окинул пейзаж, замер. Припомнил былое. Вздохнул полной грудью. Жаймушка.
Глянул на дорожку – путь к Николаю. Идти, не идти? Потоптался несмело и пошел огородами в его сторону. Остановился поодаль: дом Николая стоял темный, с распахнутыми настежь ставнями – одной стороной он слегка завалился на бок, как растянутая вкривь гармонь. Неухоженный дом. Или нежилой?
Еще минута – и все останется в прошлом. Николай, жилище его, две комнаты, телевизор. Все исчезнет!
А может, там он, у себя? Крепится. Новые соседи – легче.
Я не стал подниматься выше. Не стал проверять – там он или нет. Махнул рукой, отвернулся от темного дома и, злясь на самого себя, пошел вниз. К отцу.
13
Квартиру купили родители. Я даже толком не воспринимаю ее как свою – общая, наша.
Накопили на первоначальный взнос, а потом оформили ипотечный кредит. Новый дом, высотка. Не в центре, но и не на окраине.
Меня особо радует, что не в старом фонде. Хочется свежести и воздуха, а не вечной видимой печати прошлого. Тем более я пожил в центре. Невский проспект, чистая комната, приличные соседи.
Я не думал, что в обозримом будущем смогу жить в своем. Слишком долго снимал, свыкся. Сначала в Красноярске – общага, секционки, квартиры. Потом в Петербурге – коммуналки. Обживался на каждом месте и неизменно находил плюсы такой передвижной жизни: новые люди, постоянное окружение, в себя не уйдешь, не замкнешься, тонус опять же, стимул бежать вперед, стремиться к чему-то большему.
Родители только не уставали вздыхать, приезжая в гости и ютясь в очередном боксе, иногда на полу – на Невском кровати у меня не было. Тем более – мужчина, семьей обзаводиться пора.
Сейчас уже по другому поводу вздыхают. Особенно папа.
Мама видела ребенка, приезжала к Вере два раза. Оба раза посидела, поговорила, попереживала, что все так получилось, и уехала. Чужой человек.
А я места себе не находил, пока ждал. Вернулась – «Ну что?!» А сказать нечего. Оба раза на лице – досада и непонимание.
«Какой? Бойкий, шустрый, много смеется. На тебя похож… А еще внимательный и серьезный. На меня глядел долго, изучал. Что за непонятная тетя?..»
Мы с Верой вместе были, когда я в квартиру переехал. Она мне на новоселье туалетный набор подарила. Там кусочек мыла желтый был, с фантастическим запахом. Почти как в окно ночью в Петербурге выглянуть и вдохнуть полной грудью. Или в Кызыле на балкон перед сном выйти в разгар лета – дурманящий запах степных трав.
Пока тот кусочек мыла цел был – медовый месяц продолжался. Медовый месяц отношений. И новизны ощущений в долгожданной квартире. Я специально тем мылом пользовался редко – только лицо слегка, для запаха.