Вадим Шамшурин – Ковчег-Питер (страница 39)
Пока я говорил, Виктор нажал на телефоне какую-то кнопочку и бросил в трубку:
– Вызови охрану сюда.
Так что, как только я пожелал ему большого плавания, в кабинет очень быстро вошел здоровый мужик. Может, тот, который тогда у входа в банк меня уложил мордой в асфальт, а может, и другой.
– Выкини его отсюда, – велел Витюша, кивнув в мою сторону. – И если еще раз его здесь увижу, начальника охраны уволю на хрен.
Я приготовился сопротивляться, но Витюшин амбал, видимо, хорошо натренировался уже выковыривать из этого кресла посетителей, так что я очень быстро оказался у выхода из кабинета, а потом в коридоре. Там стояла немного испуганная секретарша, прижимая к груди какую-то яркую папочку. В их корпоративной цветовой гамме. Амбал потащил меня полусогнутого, с выкрученной рукой по лестнице вниз. По дороге мы встретили еще двух или трех человек, и я крикнул им:
– Говно ваш банк! И генеральный ваш – полное говно!
Амбал за это треснул меня по спине. Охранник открыл дверь, и они вытолкали меня на улицу. Кто-то из них ударил кулаком мне под дых, так что я согнулся пополам. Они стояли и смотрели. Ждали, когда я опять смогу дышать. Потом тот, который вытащил меня из кабинета, сказал:
– Если придешь сюда еще раз, мы тебя вообще по асфальту размажем. Понял?
– Понял, – сказал я.
– Тогда пошел вон, – сказал он и сплюнул.
– Сам пошел, – ответил я. Он ударил меня в лицо. А я ударил его куда придется, но тут подскочил второй и влепил мне ногой по ребрам, так что я снова отлетел и оказался на земле. Сзади закричала какая-то женщина:
– Что вы делаете? Прекратите сейчас же! Я полицию вызову!
– Пошли, – бросил охранник, они оба развернулись и не спеша прошагали в двери банка. А эта женщина, которая кричала, подошла ко мне и сказала:
– Какой ужас! Может, вызвать полицию?
– Не надо.
– Тогда, может, скорую?
Я помотал головой и стал подниматься. Она бросилась помогать, но потом как-то сразу передумала и шагнула в сторону. Я понял: почувствовала, что от меня пахнет водкой. Сунула мне в руку платок и ушла, оглядываясь. А я потащился к автобусной остановке.
На улице стало уже совсем темно, и это было даже к лучшему. Не хотелось, чтобы мою побитую рожу сейчас кто-нибудь видел. На остановке никого не было, я сел на скамейку, а потом лег на нее спиной. Все три стеклянные стенки были оклеены рекламами, прямо у меня перед глазами какая-то турфирма демонстрировала счастливую парочку на пляже. Они стояли, обнявшись, и смотрели на раскинувшийся слева направо позади морского простора горизонт, обещавший незабываемый отдых. Девушка была загорелая и очень стройная, с волосами, завязанными в высокий хвост, и почему-то я подумал, что это та самая девчонка, что несколько дней назад уезжала на последней электричке со станции Дубки. Она приехала тогда домой с тем своим парнем, у которого на плечах был рюкзак с яблоками, уставшая, раздраженная и закатила ему скандал, что ей надоело проводить все выходные на грядках. Стояла перед зеркалом, смотрела на него в отражении и спрашивала: неужели в моей жизни так и не будет ничего нового, яркого, а только этот старый скрипучий диван, картошка на сковородке, компот из яблок, флоксы эти вонючие? Он молчал. И она ушла от него. Села, вот как я сейчас, на остановке автобуса, закрыла лицо ладошками и плакала, дергала худенькими плечиками. А мимо на своей машине проезжал вот этот мужик, который сейчас на пляже обнимает ее за талию. Остановился, конечно, стал утешать, довез до дома – и ничего такого, не приставал, настоящим рыцарем оказался, рыцарем без кредита и ипотеки. И вот они уже вместе отдыхают на каком-то заграничном ярко отфотошопленном берегу. Я лежал спиной на холодной металлической скамейке и думал, что деньги вообще позволяют отфотошопить жизнь. Все неудачное, что попало в кадр, можно стереть и на этом месте подрисовать новое, дорогое и красивое, как в рекламе. Можно заретушировать все свои недостатки, наложить на каждый день финансовый фильтр, добавить яркости и блеска.
Скамейка под спиной согрелась, я закрыл глаза и почувствовал, что водочное покачивание меня отпускает, и начинает разливаться боль от ударов Витюшиных сторожевых псов: слева по скуле и справа по ребрам. Мне нравилась эта боль, если бы ее не было, я бы, наверное, начал уже даже сомневаться в том, что смог вот так запросто заявиться в Витюшин кабинет и все ему высказать прямо в лицо. Представил себе, как он стоит сейчас перед окном в своем генеральном кабинете, смотрит вдаль на огоньки в окнах домов, и душа его полнится тоской и одиночеством. Впервые он задумался, что девушка живет с ним только ради его денег, и затосковал по простому человеческому теплу. Где-то там, за одним из этих окошек, на которые он смотрит, живет молодая пара. Вот они сидят на кухне за столом, глядят друг на друга, на плите скворчит картошка на сковородке, в глиняном кувшине на столе лохматятся пестрые флоксы, на подоконнике разложены яблоки. Они приехали с дачи, устали, но теперь улыбаются друг другу, потому что собираются жить долго и счастливо, и дело здесь, конечно, совсем не в деньгах. Витюша смотрит на них, в глазах у него удивление, и вдруг всю его грудь под дорогим модным пиджаком начинает заливать острое сожаление – он никогда не сможет быть так просто и безоглядно счастлив. Но тут я вспомнил, что моя счастливая пара только что рассорилась, и девочка ушла, хлопнув дверью, а парень почему-то не пошел за ней, а только стоял в прихожей и спрашивал:
– Ксюха? Ксюш? Ну неужели так важно, сколько у нас сейчас денег? Сейчас их, допустим, нет, а потом будут. А еще потом, может, снова не будет их или, наоборот, станет так много, что не будем даже знать, куда их девать. Разве в этом дело? Разве нам не было просто хорошо с тобой вдвоем?
Я поднялся и сел на скамейке. Это оказалось неожиданно больно. Порылся в карманах. Телефон, кредитка, немного наличных, ключи от квартиры и от машины – она осталась припаркованной возле полицейского участка. Я тогда, в том удивлении, даже не подумал про нее, просто поехал с Серегой и Надей. А теперь вспомнил, что там в багажнике лежит бутылка самогона, которую дал мне Миша, и стало очень обидно, что она – там, а я – здесь. Потому что здесь она была бы сейчас очень кстати. Водка, которую я выпил у Сереги, уже почти вся выветрилась, и что-то нехорошее стало подкрадываться ко мне со стороны темной улицы и освещенных окнами домов и даже со стороны ярких реклам, которыми были оклеены стенки остановки. Я прикинул свои шансы: ехать сейчас к отделению полиции не было смысла: за руль все равно нельзя, да и светить побитой рожей там не стоило. Больше всего хотелось сейчас поговорить с кем-нибудь. Взгляд снова упал на пляжную рекламу, и я подумал, что можно было бы, конечно, позвонить Ксюхе. И рассказать обо всем, что случилось. Чтобы она сама, без каких-то объяснений все поняла и, может, даже пожалела о возможности бескорыстного искреннего счастья, не замешанного на карьерах и финансах. И, может, даже захотела вернуться. Но на эти грабли я наступать не стал: это сейчас мне только кажется, что я уже совсем трезвый, а завтра утром опять может оказаться, что это совсем не так, и выяснится, что я снова целый час ездил ей по ушам с какой-то невозможной ахинеей.
Глядя на рекламное море, я вдруг подумал, что можно было бы позвонить Илларионову, напроситься к нему в гости или в офис, прийти с бутылкой крепкого мужского напитка и просидеть вдвоем допоздна, слушая его просоленные моряцкие истины, уже давно сформулированные и проверенные поколениями. Мозги бы от выпитого затуманились и вместе с тем прояснились бы. Илларионов всегда был так уверен в своей правоте, что я иногда завидовал ему. Главное, что до этой правоты ему даже не пришлось доходить своим умом. Он просто сплавал пару раз на корабле, узнал там все эти истины и убедился на опыте, что они работают. Встал, как поезд на рельсы, и пошел. Или поплыл? Нет, моряки ходят, не плавают. А я? Ну, я же не моряк. У меня полная, черт бы ее побрал, свобода действий. Могу плавать, а могу ходить. Могу, например, пойти в банк к Витюше, чтобы мне дали в морду, могу вылететь оттуда и полететь как фанера над Парижем. Над Парижем, где под звуки аккордеона в уличном кафе за столиком теперь сидит Ксюха с каким-нибудь Антуаном, который, в отличие от меня, смог подарить ей этот незабываемый французский уикенд. Каштаны шумят у них над головами, на маленьком круглом столике перед ними чашки с выпитым уже давно кофе, раскрошенные круассаны и бокалы с вином. Они держатся за руки и смотрят друг на друга, голубки. А потом поедут кататься на лошадях или, нет, лучше в карете, потому что в карете дороже. Тут я чуть не упал со скамейки, потому что оказалось, что уже задремал. Что это меня так развезло-то?
Илларионову я все-таки решил не звонить, потому что если он увидит мою побитую рожу, то сразу поймет, что Парщиков младший все-таки мне мстит, и скажет, чтобы я искал новое помещение для моего «Праздника». Потому что разбитая витрина ему намного дороже моей разбитой морды. В конце концов я решил совсем никому не звонить, вызвал такси, купил в супермаркете возле дома бутылку водки, но пить ее толком даже не смог. Не захотел.