Вадим Сайгафаров – Разводные створки души (страница 1)
Вадим Сайгафаров
Разводные створки души
ВСТУПЛЕНИЕ
**Бывает горе, которое не плачет. Оно немеет.**
Оно выжигает изнутри, оставляя после себя беззвучный, звенящий вакуум. Мир теряет краски, вкусы, запахи. Становится серой, безвкусной декорацией, сквозь которую ты двигаешься, как призрак собственной жизни.
Юля знает это горе. Оно пришло к ней на разводном мосту Петербурга.
Эта история – о падении. О пути сквозь кромешную тьму утраты, где даже слезы высыхают, не принося облегчения. О встрече с тем, что забирает, и с тем, что, возможно, может дать… что-то невообразимое. О цене, которую требуют древние правила за их нарушение. И о силе, которая может родиться на грани жизни и небытия – силе, имя которой еще предстоит узнать.
Это история о Юле. О мосте над черной водой. И о том, что иногда смерть – это не конец, а лишь начало самого невероятного и страшного путешествия.
Глава 1: Тени за стеклом
Вечерний Ленинградский проспект за окном тонул в рыжем свете фонарей. Юля нервно сминала в руках обертку от шоколадки, ее русые волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями на лоб. Коробки с книгами и посудой, хаотично заполнявшие центр комнаты, казались ей сегодня особенно угрожающими – немыми свидетелями ее нарастающей паники. И виной всему – **тени**. Они возвращались.
*Переезд.* Само слово звучало как обещание новой жизни, чистого листа. С Андреем. Высокий, темноволосый Андрей, чья твердая рука сейчас аккуратно складывала его коллекцию винила в специальный ящик. Он ловил ее взгляд и улыбался – спокойной, уверенной улыбкой, которая обычно растворяла все ее тревоги. Но не после того, что она видела **в подъезде неделю назад**.
«Юль, ты уверена, что хочешь брать эту вазу?» – спросил он, держа в руках хрупкий богемский хрусталь.
Его голос донесся будто сквозь вату. Юля снова смотрела в окно. Туда, где за спиной Андрея, на тротуаре напротив подъезда, они были неделю назад
*Тени.*
Не люди. Не совсем. Фигуры в длинных, струящихся, неестественно черных плащах, капюшоны скрывали лица – если они вообще были. Они не шли. Они *парили* в нескольких сантиметрах над асфальтом, медленно, плавно, беззвучно. Двое. Один чуть ближе к подъезду, его "взгляд" (она чувствовала его как ледяной луч) был направлен прямо на Андрея, видимого в окне третьего этажа. Второй – чуть вдали, будто наблюдал за периметром. Вокруг них воздух мерцал, как над раскаленным асфальтом, только холодом. Ледяным, пронизывающим холодом, который она чувствовала кожей даже сквозь стекло. **Тот самый холод, что сковал ее на крыльце дачи, когда она увидела их в первый раз – одну такую фигуру, парящую над огородом, будто черный страж у границы их участка.**
«Юля?» Голос Андрея стал ближе. Он подошел, оставив вазу. Его теплая ладонь легла ей на плечо. Она вздрогнула, оторвавшись от окна. «Опять?»
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Глоток воздуха застрял в горле колючим комом. Видеть то, чего не видят другие… Это был ее крест с детства. Призраки на старых дачах, тени в школьных коридорах, шепот в пустых комнатах. Психиатры говорили о тревожном расстройстве, повышенной чувствительности, воображении. Родители беспокоились. И только Андрей… Андрей не смеялся. Он просто *был* рядом. **Но даже его терпение, казалось, дало трещину .**
«Смотри,» – прошептала она, с трудом поворачивая голову обратно к окну. – «Там… Они же были там. Плащи. Они… левитировали. Смотрели на тебя*. **Совсем как тогда… на огороде.**»
Андрей внимательно, без тени насмешки, но с легкой усталостью во взгляде, посмотрел в указанном направлении. Его темные, почти черные глаза скользнули по знакомому пейзажу: припаркованные «Жигули», фонарный столб, кусты сирени, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Ничего необычного.
«Никого нет, милая,» – сказал он мягко, но твердо. Его руки опустились с ее плеч на талию, повернули ее к себе, от окна. Он был таким *реальным*, таким *теплым* и *твердым* на фоне леденящего ужаса за стеклом. «Видишь? Там обычный вечер. Машины, люди, кусты. Никаких плащей. Никакой левитации. **Ты же сама говорила – на даче это мог быть туман или тень от высокой сосны. Или усталость, Юль. Мы тогда целый день забор красили, помнишь?**»
**Его слова вернули ее на мгновение в тот вечер: прохлада, запах хвои и краски, ее собственный испуганный шепот: "Андрей, смотри! Там! Над морковкой! Черное… плывет!" И его спокойный ответ, рука на ее руке: "Где? Не вижу, Юлек. Тень от сосны, наверное. Или туман с болотца поднимается. Или мы с краской слишком много надышали!" Она тогда так хотела ему поверить. Как хотела сейчас.**
Юля прижалась лбом к его груди, вдыхая знакомый запах его одежды – свежесть, легкий табак, *безопасность*. Его сердце билось ровно и сильно под ухом. «Но я же *вижу* их, Андрей… Такие ясные… Такие *холодные*. Они следят за тобой. Я чувствую… **Я чувствую тот же холод, что и на даче!**» – голос ее дрожал, в нем звучала мольба – *поверь мне, на этот раз поверь!*
«Твои чувства – реальны, Юль,» – он гладил ее по спине, большая рука успокаивающе двигалась кругами. «Твоя тревога, твой страх перед переездом – это нормально. Новое место, стресс… Мозг ищет выход, рисует знакомые кошмары. Твои старые «друзья» из детства. **И да, краска на даче была едкая, могло привидеться.**» Он аккуратно отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был открытым, любящим, *убедительным*, но где-то в самой глубине – **тень беспокойства, которое он тщательно скрывал.** «Это не *там*. Это – *здесь*.» Он легонько ткнул пальцем ей в висок, потом прижал ее ладонь к своей груди. «И *здесь*. Мы – реальны. Они – нет. Ты в безопасности. *Я* с тобой.»
Логика его слов, тепло его рук, абсолютная уверенность в его голосе – все это медленно растапливало лед внутри. Пульсация страха стихала. Она снова украдкой глянула в окно. Тротуар был пуст. Ни теней, ни мерцания. Только колеблющийся свет фонаря на ветру.
«Наверное… Наверное, ты прав,» – выдохнула она, чувствуя, как стыд смешивается с облегчением. «Это… все эти коробки, суета… Голова кругом. **И воспоминания о даче.** Прости.»
«Не извиняйся,» – он притянул ее снова, крепко обнял. Она утонула в этом объятии, всем телом доверяя его силе, его рациональности, *ему*. Он был ее якорем в мире, где земля иногда уходила из-под ног. «Все будет хорошо. Я обещаю. Новая квартира, новый старт. Только мы. Никаких призраков. **
Юля закрыла глаза, прижимаясь к нему. Его уверенность была щитом. Она *хотела* верить. Очень хотела. В его реальность. В его мир без левитирующих теней в черных плащах. **Но где-то в подсознании, как заноза, сидело воспоминание о том леденящем холоде на даче – холоде, который не имел ничего общего с запахом краски.**
За окном, в глубокой тени между фонарем и кустами сирени, воздух едва заметно *дрогнул*. Как будто что-то невидимое, холодное, затаившееся, лишь на мгновение нарушило привычный ход вещей. И замерло. Ожидая. **Словно наблюдало за тем, как ее якорь медленно превращается в ее слепоту.**
Глава 2: Перед Отплытием
Завтра. Завтра она переедет. Эта мысль висела над Юлей тяжелым, хоть и ожидаемым колоколом, пока она сидела на краешке дивана в уютной, пропахшей ванилью квартире Марины. Коробка с открытками, последняя ниточка, связывающая ее со старой жизнью в этой комнате, стояла у порога – немой свидетель грядущей перемены. Солнечные зайцы прыгали по фиалкам на подоконнике, но до сердца Юли это тепло не доходило. Внутри все еще сжимал ледяной комок тревоги, оставшийся от теней у подъезда.
«Ну вот, почти все готово,» – Марина, маленькая, светловолосая, в своем вечном фартуке с кроликами, поставила перед Юлей кружку душистого чая. Печенье на тарелочке дымилось теплом. «Завтра утром ты уедешь, погрузите последнее – и вперед, к новому счастью.» Она села рядом, обняв сестру за плечи. Ее прикосновение было легким, но невероятно прочным, как спасательный круг. **Таким же, каким оно было всегда – с тех самых пор, как родители уехали из Питера, оставив Юлю-подростка на попечение ненамного старшей сестры. Они выросли, став друг для друга и семьей, и домом.**
«Марин…» – Юля запустила пальцы в теплую глину кружки, ища в ней опору. Голос предательски дрогнул. «У меня… на душе кошки скребут. Сильно. С этим… завтра.»
Марина не удивилась. Она лишь притянула Юлю ближе, позволив ей притулиться к своему плечу, **точно так же, как делала это в детстве, когда Юля боялась грозы или контрольной.** Ее голос, когда она заговорила, был тихим, убаюкивающим, **тем самым – из их общего прошлого, полного сестричных секретов и взаимных утешений:**
«Юленька, – прошептала она, гладя сестру по спине знакомыми кругами. – Конечно, скребут. Это же как… как в первый класс идти. Или на первое свидание. Все новое, все неизвестное. Страшно? Еще как! Но это *хороший* страх. От ожидания счастья.» Она аккуратно отодвинулась, чтобы посмотреть Юле в глаза. **В ее голубых глазах светилась та же безоговорочная поддержка, что и десять, и пятнадцать лет назад. Они с детства заботились друг о друге – сначала Марина о Юле, потом все больше и Юля о Марине. Это был их негласный закон: быть опорой.** «Помнишь, как ты тряслась перед выпускным? Казалось, мир рухнет? А вечер стал одним из самых ярких. Или когда я уезжала к Леше? Ты тогда ревела три дня, думала, я пропаду без тебя.» Марина улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. «А я – вот он я. Живая, здоровая, и чай тебе варю. И ты будешь живая, здоровая, и будешь мне по воскресеньям звонить и рассказывать, как там у вас в новом гнездышке.»