Вадим Россик – Индивидуальная непереносимость (страница 11)
– Отпусти цепочку, урод! – воспользовалась Виолетта силой своего колоратурного сопрано. – Если порвёшь, я не знаю, что с тобой сделаю!
– Ну не упрямься, – гнусно осклабился урод Коля. – Давай потанцуем.
– Пусть тебе жена даёт!
Шахтёр-декадент потянул сильнее, но Виолетта дёрнулась назад, и цепочка осталась висеть на заскорузлом пальце шахтёра.
– Порвал всё-таки, гад? – ахнула Виолетта. – Я вызову милицию!
Угроза не сработала. Коля издевательски крутил порванной цепочкой перед носом Виолетты, которая сжимала кулачки. Её глаза наполнились злыми слезами. Милый ротик арочкой дрожал. Так как другие лишь укоризненно качали головами, пришлось мне играть роль рыцаря в сверкающих доспехах на белом коне. Я встал напротив Коли, расправил плечи, чтобы они казались шире, и проговорил:
– Только интеллектуально неразвитый человек может заставлять девушку танцевать с ним.
Смерив меня кровожадным взглядом, щуплый шахтёр выпятил было грудную клетку, став похожим на боевого дятла, но узкая грудь совершенно не убеждала в его мощи, поэтому я врезал дятлу в солнечное сплетение. Когда-то в школе мне самому так врезали. Теперь настал момент использовать полученный горький опыт.
Охнув, Коля согнулся в дугу и брякнулся на колени. У него изо рта потекли слюни. Убедившись, что декадент пристроен, я поднял с пола цепочку и протянул Виолетте. Она молча взяла её. Наши пальцы соприкоснулись. У неё – нежные, теплые. Какие у меня – не имею понятия.
Музыка резко стихла. Оглянувшись, я увидел голову ведущего, возвышающуюся над остальными, словно её несли, надетую на палку. Голова двигалась в нашем направлении.
– Эй, что вы там творите, хулиганьё?
Виолетта схватила меня за руку:
– Бежим отсюда, пока нас не поймали.
И хотя рыцарям бежать не положено, я подчинился.
На трамвайной остановке выяснилось, что нам с Виолеттой в одну сторону. Я не надеялся, что в этот вечерний час трамвай не будет набитым битком, и он меня не разочаровал. Тем не менее мы кое-как втиснулись в вагон, переполненный усталыми горожанами, возвращающимися с работы. Следом за Виолеттой я пролез к заиндевевшему окну. Какие-то краснолицые мужики с раздувшимися, как у мародёров, рюкзаками прижали нас друг к другу. В общем-то, я ничего не имел против. Я вцепился в верхний поручень, а Виолетта, чтобы не упасть, обняла меня за талию. От неё веяло духами и чистотой. У меня слегка закружилась голова от этого нежного аромата. Есть люди, у которых, как говорила моя мама, деревянный нос. Они совершенно безразличны к женским духам. Я же был беззащитен перед их чарами. Внезапно охрипнув, я спросил Виолетту:
– Как называются твои духи?
Рот Виолетты находился возле моего уха. Она ответила, щекоча дыханием:
– Это твёрдые духи «Елена». Запах свежести. А что? Не нравятся?
– Наоборот. Очень нравятся.
Виолетта довольно улыбнулась. Улыбка у неё была красивая. Зубки ровные и белые, как сахарная глазурь.
– А тебе понравилось моё пение?
– Классно. Только я не понял о чём. Итальянским я владею немного хуже японского, а японский не знаю совсем.
– Жаль, что ты не понял. А мне понравилось ваше выступление. Я давно хочу научиться играть на гитаре, даже гитару достала. Висит дома на гвоздике.
– И что же тебе мешает?
– Хорошего учителя нет. Может, ты меня научишь?
– Если ты серьёзно, то я могу попробовать.
– Здорово! Но предупреждаю – я живу далеко от трамвайной линии.
– Ничего, я дойду.
– Тогда давай в субботу после занятий в музучилище. Моих родителей не будет и тебе не нужно будет смущаться и краснеть. Идёт?
– Идёт.
Громыхнув, трамвай остановился. «Рынок ,Садовод’», – объявила вагоновожатая. Виолетта вздрогнула.
– Ой, это моя остановка! Чмоки!
Она принялась энергично ввинчиваться между мужиков с рюкзаками.
– Так о чём ты пела? – крикнул я ей вдогонку.
Виолетта выбралась из вагона на остановку, встряхнулась, встала перед открытыми дверями трамвая, приняла картинную позу и запела, не обращая внимания на пассажиров:
Двери закрылись, не дав дослушать Виолетту до конца. Трамвай тронулся и покатил по тёмному городу. Мужики усмешливо поглядывали на меня, но мне было наплевать. Я думал о субботе с Виолеттой. В душе пели соловьи и распускались цветы. Тогда я ещё не удивлялся, что соловьи могут петь в таком неподходящем месте, как моя душа.
6. Серенада
Последняя неделя февраля пронеслась стремительно и наступил весенний месяц март. Правда, весна пока не чувствовалась. Было всё ещё морозно, грязный снег не собирался таять, а бледненькое солнце всё так же рано уходило на покой. В субботу я с бьющимся сердцем стоял на остановке «Рынок ,Садовод’» и прикидывал, в какую сторону мне идти. В вечерних сумерках местный пейзаж, прямо скажем, не радовал. От заводов несло ядовитыми миазмами. С одной стороны трамвайной линии круто вверх поднимался откос, покрытый толстым слоем снега. Я знал, что там наверху на огромном пустыре располагается рынок. С другой стороны высились тёмные пятиэтажки, в окнах которых загорался свет. Значит, мне туда.
Пока я раздумывал, повалил снег. Крупные снежинки запорхали, словно бабочки капустницы. Установленный возле остановки щит с надписью «Павших героев будьте достойны!» как бы предупреждал об участи прежних обитателей этого мрачного места.
Со стороны пустыря послышался собачий лай, и через минуту меня окружила стая бродячих собак. Разношёрстные шавки крутились у моих ног, повизгивая и виляя хвостами. Сначала я напрягся, но тут же успокоился. Я знал, что собаки на меня не нападут. Не зря Добрик часто повторял, что меня любят все пожилые женщины, маленькие дети и бездомные собаки. Любовь между мной и собаками началась, когда мне было шесть лет. У моего лучшего друга Агафона, в честь которого я назвал своего брата, был день рождения. Мы с Агафоном ходили в детский сад, в одну группу. Вместе играли, много раз были друг у друга в гостях, часто гуляли в его или в моём дворе. Агафон жил недалеко от нас, даже не нужно было переходить дорогу, и мама отпускала меня к нему одного. В тот день она нарядила меня в матросский костюмчик, дала в руки коробку с подарком – уже не помню с каким – и я вышел в подъезд. Внизу, у дверей на улицу, стояла группа взрослых парней. Они курили и чинно беседовали, матерясь и сплёвывая на пол. Парни держали на поводке целую свору овчарок – огромных, клыкастых зверей ростом с меня. Я нерешительно остановился на верхней ступени лестницы. Увидев меня, овчарки зарычали, а парни переглянулись и заржали. Видимо, им стало смешно. Вероятно, это была очень смешная картина. Испуганный нарядный мальчуган с большой коробкой. От горшка два вершка.
– Не бойся, пацан, проходи! – крикнул мне один из парней. Подтянув к себе овчарок, парни освободили мне проход.
Я поскорее прошмыгнул мимо них и выскочил на улицу. Казалось, что опасность миновала, но я ошибался. Едва я отошел от подъезда, как раздался скрип открываемой двери. Инстинктивно я оглянулся. Мой страх сменился ужасом. Из открытой двери появились овчарки и, захлёбываясь лаем, бросились за мной. Поводки волочились за ними следом.
Дико заорав, я кинулся бежать прочь от подъезда, но куда там. Овчарки были быстрее шестилетнего ребёнка. Я услышал громкое, быстрое дыхание кровожадных чудовищ у себя за спиной и упал на грязный асфальт, закрыв голову руками и зажмурив глаза. Прошло несколько невероятно длинных мгновений, и вот я почувствовал, что меня касаются холодные, мокрые носы. Ворча и поскуливая, овчарки обнюхали меня и отошли, не причинив вреда. Только теперь подскочили парни. Они оттащили своих собак подальше. Чьи-то руки подняли меня, кто-то сунул мне коробку с подарком, кто-то отряхнул испачканный костюмчик. Потом парни исчезли вместе со своими опасными четвероногими друзьями. После пережитого ужаса мне было уже не до дня рождения Агафона. Всхлипывая, я побрёл домой. Маме сказал, что поскользнулся и упал в грязь. Она успокоила меня, умыла, переодела, смазала разбитые коленки йодом, и сама отвела к Агафону. Жуткая история, но из неё я вынес уверенность, что собаки меня любят и не тронут. Я оказался прав. Ни одна собака, даже самая злая, никогда не вела себя по отношению ко мне враждебно. По мнению Агафона (моего брата, а не детсадовского друга), возможно, собакам очень нравился мой запах. Не знаю. Самого Агафона собаки не очень жаловали, а мы ведь братья, и запах у нас должен быть похож.
Стая бродячих собак заняла позиции вокруг меня и принялась охранять, грозным гавканьем отгоняя редких прохожих от остановки. Сориентировавшись, я пошагал к пятиэтажкам, слушая скрип пороши под подошвами. Шавки проводили меня немного и, убедившись, что я не заблужусь, отстали. Через сотню-другую метров я добрался до пустынной улицы, едва освещённой редкими фонарями, и побрёл вдоль домов, разглядывая номера. А вот и нужный мне.
Ободранный подъезд, в котором тянуло помочиться, грязная лестница, третий этаж, покрашенная коричневой краской дверь с глазком. Едва я отнял палец от звонка, как дверь распахнулась. Оказывается, дома Виолетта щеголяла в мужской рубашке навыпуск и короткой юбчонке. От вида её голых ног у меня перехватило дыхание.