Вадим Пеунов – Последнее дело Коршуна (страница 4)
Вот и улица Стефаника. Темная, узкая, как и большинство улиц в Рымниках, похожая на коридор без крыши, освещенная редкими газовыми фонарями, повсюду ставшими музейной редкостью, но почему-то еще сохранившимися в этом большом городе.
– Невеселая улица, – проговорил Валуев.
– Только осенней ночью. А летом она преображается в зеленую аллею. И здесь всегда полно ребятишек.
Они остановились у подъезда. Дубовая достала ключ и вставила его в замочную скважину.
– Нина Владимировна, я давно хочу вам сказать…
– Прости, Леня. Уже поздно. Я устала. – Она нашла его руку, мягко пожала ее, и Леонид Алексеевич вынужден был опять отложить разговор, к которому готовился столько времени.
Несмотря на поздний час, пани Полонская, как называла себя старая полячка, еще не спала. Прежде чем открыть дверь, она долго смотрела в глазок. Дубовая терпеливо ждала окончания неизбежной процедуры.
– Цо так скоро? Юш по свенту?[2] – спросила хозяйка, пропуская Нину Владимировну в переднюю.
– Да, уже…
В крошечной комнате, которую пани Полонская упорно называла гостиной, все было вычищено до блеска. Маленький диванчик – странное смешение всевозможных стилей, – столь же древний, как и его обладательница, – был покрыт накрахмаленным чехлом; старинный полуразвалившийся шкаф сиял полировкой; буфет улыбался стеклами и пестрыми тарелочками; лихой улан, как всегда, браво посматривал с большой фотографии на стене.
На столе, на белой штопаной скатерти, стояла сахарница – пузатый китайский мандарин, потерявший за долгие годы службы свою шапочку вместе с головой, – и огромная синяя чашка с недопитым чаем. И безголовый мандарин, и синяя чашка появлялись только в особо торжественных случаях.
Хотя в квартире было тепло, Нина Владимировна накинула на плечи пуховый платок.
– Я бы тоже чаю выпила. У нас, кажется, была бутылка портвейна. Давайте ее сюда. Сегодня большой праздник, пани Полонская.
– Так, так… большой праздник.
– Вот мы его и отметим.
Пани Полонская захлопотала возле буфета:
– Я сейчас, сейчас…
Женщины засиделись до утра. Нина Владимировна молчала, думая о чем-то своем, а ветхозаветная старушка рассказывала – в который уже раз – о платьях, сшитых ею для графини Замойской, и о том, какой фурор производила в них вельможная пани среди своих поклонников.
Вот чихнул не выключенный с вечера репродуктор. Маленькую комнатку залила мелодия Гимна. Мимо окна с песней прошла ватага веселых людей. Должно быть, с праздничного вечера. В небесной выси, кутаясь в сумерки, начали мигать угасающие звезды.
Пани Полонская задремала в старомодном кресле. Сквозь дрему она слышала, как Нина вышла из комнаты. На какое-то мгновение перед нею все затуманилось, и она вдруг увидела Нину в платье графини Замойской…
Очнулась Полонская от тонкого звона ложки в стакане.
– А? Кто то? – всполошилась хозяйка.
– Это я, пани Полонская. Поздно уже. Давайте провожу вас в спальню. Да и я устала.
Так начался день. Встали поздно. Днем Нина сидела у себя. Заглянув несколько раз в комнату своей жилицы, Полонская видела, что Нина читает какие-то листы, отпечатанные на машинке.
За обедом пани Полонская рассказывала о том, как ее отец – улан Кшетинский (ее девичья фамилия Кшетинская, это по мужу она Полонская) восставал вместе со всеми поляками против царя.
Обычно Нина с удовольствием слушала эти рассказы, похожие уже на сказку, расспрашивала о подробностях и беззлобно посмеивалась над приключениями отчаянного улана. Но сегодня они не занимали ее.
Полонская осторожно спросила:
– Нина больна?
– Нет, пани Полонская.
– Может, Нину кто обидел?
– Нет.
– А почему Нина грустит?
– Я просто устала.
«Воспаленные глаза, рассеянность – нет, это не усталость». Никогда Полонская не видела такой «дочку Нину», как она привыкла называть свою квартирантку. Она подошла к Нине и пригладила морщинистой рукой ее короткие локоны.
– Напрасно Нина не хочет сказать о своем горе старой женщине, которая ее любит, как родную дочь. Нине чуть больше тридцати лет. Может быть, она кого-нибудь полюбила? Я сама когда-то была молодой и тоже любила.
В ответ Нина привлекла к себе маленькую старушку и поцеловала. От этой ласки на черных старческих глазах блеснули непрошеные росинки. «Сглазили», – решила про себя полячка и незаметно для «дочки» перекрестила ее спину.
– Пани Полонская, успею я на поезд? – вдруг оживилась Дубовая. – Я поеду в Пылков, – метнулась Нина Владимировна в переднюю. Достала пальто и остановилась.
– Поезжай, – одобрила старушка, – может быть, легче станет твоему голубиному сердцу. Ты к брату?
– К брату? Нет… не к брату.
В голосе Нины пани Полонская уловила что-то странное. «Вот напасть, – перекрестилась она. – К кому же тогда, если не к брату?» Никогда раньше она не замечала за Ниной ничего плохого. Правда, месяца четыре назад был один случай. Нина пришла с работы поздно вечером не одна, а с каким-то мужчиной. Пани Полонская было оскорбилась за Нину. Но Ян, как звали этого человека, при встрече поцеловал руку хозяйки, говорил с нею по-польски, вел себя благородно. На ночь она его устроила в комнате Нины, а Нина перешла к Полонской. Утром он ушел и с тех пор не появлялся.
Вспомнив об этом, пани Полонская по-своему объяснила беспокойство дочки.
– Если не к брату, то, может быть, ты к своему… к Яну? – допытывалась она.
Нина грустно покачала головой:
– Если бы вы только знали, как мне сейчас тяжело. Я так ошиблась… так ошиблась…
Она закрыла глаза рукой. Какое-то мгновение Полонской казалось, что Нина теряет сознание и падает. Но нет. Нина опустила руку и заставила себя улыбнуться, чтобы успокоить встревоженную хозяйку.
– Я же опоздаю!
Она присела около этажерки, вытащила из-под стопки книг какую-то тетрадь и сунула ее в сумочку.
– Чуть самого главного не забыла.
Запирая за Ниной дверь, пани Полонская подумала: «И я была молодой. Брат братом остается, а женское сердце хочет и другой любви».
Дождь, по-осеннему надоедливый, мелкий и густой, омывал улицы. Через полчаса вымокшая до нитки Нина Владимировна была на вокзале. Около кассы возбужденно шумело несколько человек. Над закрытым окошечком виднелось объявление:
Нина Владимировна кинулась к начальнику станции. Показывая свой депутатский мандат, она просила:
– Всего один билет! У меня срочное дело.
Но и в кассе брони билетов уже не было.
На выходе из здания вокзала ее чуть было не сбил с ног мужчина. Он торопливо извинился:
– Простите… На московский опаздываю. Не ушел еще?
– Нет, но билеты все проданы, – ответила Нина Владимировна.
– Ух, а я-то боялся. Билет у меня есть. Даже один лишний. Приятель не поехал.
– Лишний?! – с надеждой переспросила Нина Владимировна. – А вы мне его не уступите?
– Сделайте одолжение, – обрадовался тот в свою очередь. Он поставил чемоданчик, достал из кармана два билета и один из них протянул Нине Владимировне: – Мягкий вагон… седьмое место.
Она раскрыла сумочку, но спутник заторопился:
– Опаздываем. Берите свои вещи, и в вагон. Там успеете расплатиться.
В купе он помог ей снять намокшее пальто и повесил его на складные «плечики», оживленно приговаривая:
– Незаменимая вещь для командировки. Вот так. Теперь, пока мы доедем, ваше пальто высохнет. Вам далеко ехать?
– В Пылков.
– Скажите, пожалуйста! Я тоже в Пылков. Давайте знакомиться. Все-таки вместе ехать почти семь часов. – Он представился: – Стефан Мартынович. Юрист.