Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 61)
— Стой! Как вы смеете! — А потом, опасаясь, что полицейский меня не поймет, сказал по-русски: — Я — немец и требую, чтобы со мной разговаривали по-немецки и допрашивал меня ариец!
Все это на желчного полицейского произвело впечатление.
Он велел оставить санки с нашими пожитками во дворе, приказав часовому:
— Приглянь за барахлом.
Мы с Лаймой очутились в небольшой комнатушке. Долго никто к нам не приходил, никто нас не беспокоил. Миновало так часа три, если не больше. Наконец повернулся в дверях ключ. Вошли двое, тот же полицейский желчного вида и Истомин.
Истомин долго допрашивал меня, терпеливо выслушал довольно длинную историю Рудольфа Шварца, проверил документы, дал их посмотреть желчному полицейскому, потом спросил его:
— Где их задержали?
— На Ростовском шоссе. В город шли.
— Не из города же! — упрекнул Истомин.
Они рассматривали с желчным полицейским образцы фоторабот Рудольфа Шварца и его дочери, потом Истомин сделал заключение:
— Дай человека в сопровождающие, подыщи домик для господина Шварца. Свой фотограф в городе, да еще настоящий немец — это хорошо.
Я степенно, с достоинством поблагодарил «господина обер-полицейского» и пригласил его с товарищем посетить будущий фотосалон.
Видимо, Истомин подсказал место, куда отвести нас с Лаймой, так как мы с нею неожиданно очутились в доме, числившемся у меня запасной явочной квартирой. В нем жили дальние родственники Леши Соловья: ворчливая старуха и две ее дочери с сыновьями-малолетками. Дом был просторный, только холодный. Поэтому семья ютилась в кухне и в спальне, а три другие комнаты оставались свободными.
И тут я на себе изведал, что такое презрение близких. Полицейский, сопровождавший нас, перестарался, сказав, что в этом доме будет жить фотограф-немец — таково распоряжение властей. Он ушел, и ворчливая старуха наградила незваных гостей взглядом, полным ненависти. Она показала на заколоченную дверь (парадный ход) и сквозь зубы процедила:
— Тут ходить будете.
Ушла в кухню и заперлась, а мы с Анной остались посреди холодной комнаты с заколоченным выходом и замороженными стеклами.
Я постучал к хозяевам:
— Будьте добры, откройте на минуточку.
В ответ — ни звука, будто все вымерло на той стороне. Тогда я постучался настойчивее и, не получив снова ответа, принялся неистово ломиться в двери к хозяевам.
Они распахнулись. На пороге с топором в руках стояла старуха.
— Чего охальничаешь? — одернула она меня. — Седой, а туда же… Сказано — фриц!
Сознаюсь, при виде топора в ее жилистых руках мне стало не по себе. На всякий случай я на полшага отступил назад. Она заметила мое замешательство и, явно торжествуя, взвесила топор в руке, будто примерялась к нему, а потом протянула его мне.
— Открывай свою фотографию.
Я попытался открыть заколоченную парадную дверь, а старуха стояла и явно насмехалась над моей беспомощностью.
— Не жалей ее, руби, руби, — приговаривала она.
И только потом я понял, в чем дело: парадная оказалась заколоченной досками снаружи, а я ломился из коридора. Старуха молчала.
Спали мы, натянув на себя все тряпки, какие только были у нас.
На следующий день проведать, как устроился фотограф, пришел Истомин вместе с двумя полицейскими. Их он тут же отослал, приказав организовать топливо и постели.
Виталий сообщил, что Леша Соловей принес новые сведения. Лунев прибыл благополучно. Сомов улетел с ранеными. Караулов остался, считает, что дела у него пошли на поправку. Доизбран подпольный райком. Вместо Сомова первым секретарем выбран Караулов, вторым, по рекомендации Сомова, — капитан Щепкин, который временно стал командиром отряда, третьим секретарем избрали Конева — начальника штаба. Решено создать подпольный райком комсомола. На должность секретаря определен Леша Соловей.
Что можно сказать о новом составе подпольного райкома партии? Изменения в нем вызваны крайней необходимостью. Караулов — человек проверенный, надежный. Конев? Из местных. Отличный в прошлом производственник. Показал себя с хорошей стороны в отряде Караулова. Из вожаков, умеет повести за собой людей. Но есть в его биографии, с точки зрения контрразведки, одно обстоятельство, не поддающееся проверке: отряд Лысака погиб, а он один остался в живых. Причина правдоподобная: его послали с донесением. Но это с его слов. Подтвердить их некому.
Впрочем, это обстоятельство не должно лишать инициативного коммуниста всеобщего доверия.
Самым неизвестным для меня был Щепкин. Объективные данные хорошие. Надо их проверить.
Я чуточку подосадовал о другом:
— Что-то затерли там Никитина. Будь моя воля, я бы первым секретарем подпольного райкома избрал именно его, а не Караулова.
Перед отбытием из Москвы в Ростов я познакомился с личным делом корреспондента «Правды» Ярослава Игнатьевича Никитина. Он был командирован в Молдавию, где его и застала война. Побывал там в окружении. Вышел, написал очерк о партизанской войне на дорогах в тылу врага. Хороший материал прислал о боях под Харьковом. Я долго и внимательно присматривался к фотокарточке Никитина, бывшей в деле. Мне понравилось откровенное скуластое лицо этого волжанина-костромича с умными, насмешливыми глазами.
Истомин похвалил Ярослава Игнатьевича.
— Инициативен. Не успел появиться, активизировал работу постов. Собрал разведданные и доложил штабу армии. Факты интересные, штаб поблагодарил. Никитин наметил еще несколько интересных и полезных мероприятий. Говорит, надо выявить всех патриотов и включить их в активную борьбу.
— Ему и карты в руки.
— Я улучил момент, — продолжал Истомин, — и уже шепнул коменданту Гюнтеру о том, что в городе появился превосходный фотограф, немец по национальности. Гюнтеру сейчас не до вас, однако он весьма благожелательно отнесся к идее создания фотосалона. Рудольфа Шварца с дочерью еще могут проверять и перепроверять, но отношение будет лояльное. Зайдите к коменданту денька через два-три, напроситесь к нему на свидание. Учтите, он из Веймара.
Свидание с комендантом капитаном Гюнтером было важным событием в нашей с Лаймой легализации. Готовились мы к нему тщательно. Я считал, что у просителей должен быть скромный внешний вид, который бы подчеркивал их достоинство и отражал человеческие характеры (по одежке встречают, по уму провожают). Кто такой Рудольф Иванович Шварц? Человек романтичный, увлекающийся. В области фотопортрета он — поэт. Родившись и прожив в России добрых полвека, привязался к ней, к ее людям. Но вкусы и привычки привиты ему отцом и матерью, выходцами из Германии. И Рудольф Иванович чтил родину своих родителей, давшую миру великих философов и мыслителей, поэтов и композиторов.
Вот это все и должен был увидеть и почувствовать при первом же знакомстве комендант.
Капитан Гюнтер был армейским офицером. Под Киевом его ранили, и после госпиталя он попал «на отдых» в Светлово.
Встретил нас комендант довольно приветливо. Его только чуточку удивил вид Лаймы-Анны: смотрит в одну точку. Ссутулилась, опустила чуть согнутые в локтях руки… Мы учитывали с Лаймой, что внешний вид Анны не должен отталкивать, поэтому Анна была опрятно одета. В меру обнажена красивая шея. Узкая юбка, чулки без единой складки и туфли на венском каблуке подчеркивали стройность ног.
В общем, беда дочери Рудольфа Шварца могла вызвать только сочувствие.
Капитана Гюнтера поразило качество фоторабот, которые мы ему показали. Его приводила в восхищение оригинальность позы, световая проработка деталей портрета, внутренняя одухотворенность лица. В мирное время скромный бухгалтер Гюнтер сам увлекался фотографией. Поэтому и разговор у нас с ним получился полупрофессиональным: какие объективы самые лучшие (конечно, немецкие, цейсовские), как приготовлять химикаты, какой сорт бумаги обладает теми или иными достоинствами. Надо отдать ему должное, Гюнтер довольно хорошо знал тонкости фотодела и не однажды ставил меня в тупик своими «а как?» и «почему?».
С капитаном Гюнтером мы расстались довольные друг другом, я заручился его полной поддержкой, он пообещал мне наведаться в фотосалон и вообще пропагандировать среди отдыхающих господ офицеров добрую немецкую фирму.
На следующий день Виталий Истомин привел к нам в фотосалон Иосифа Швиндлермана.
Меня поразил внешний вид этого человека: под глазами синие мешки, руки трясутся. Когда он снял шапку, я увидел две серые пряди…
В нашей кампании «Отец, дочь и К0» я был лишь рекламой, а истинным мастером оставалась Лайма. Недаром она в свое время закончила специальные курсы фотометриста, потом брала уроки у фотографа-профессионала.
Пока она готовила фотоаппарат, мы с Виталием и Швиндлерманом зашли ко мне в каморку. Необходимо было поближе познакомиться с денщиком фон Креслера.
Я предложил гостям по стопке водки. Иосиф Швиндлерман выпил и начал рассказывать о самом невероятном событии в своей жизни: о пребывании в плену у партизан. Рассказ его был долог до беспредельности. Он выпил вторую рюмку, третью. Охмелел. И нам едва удалось сфотографировать его. Однако перед уходом он попросил еще рюмочку.
Удивлению моему не было предела. Как же денщик в таком виде предстанет перед своим господином? Он, впитавший раболепие перед бароном с молоком матери, принимавший доброжелательный кивок хозяина как высшую награду, вдруг явится перед ним пьяный, словно свинья. Я уже тревожился за последствия: не перестарались ли мы? И конечно, спешил выпроводить пьяного ефрейтора: