Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 31)
Но в душе у Луши не было благодарности к Марфе, ненавистью загорались ее зеленые глаза при виде этой здоровой, сильной женщины.
— Ходишь, мир топчешь. Кому только такая нужна, а я вот лежу, обезножила, даже мужу на утеху не годная.
Луша откровенно завидовала здоровью Марфы и ревновала к ней своего Петра. А однажды потребовала, чтобы ее кровать поставили у окна. С тех пор больная не покидает своего поста, с жадностью следит за всем, что происходит в мире.
Все это Сомов мне рассказывал урывками.
Мы ехали старой просекой, потом вынуждены были расстаться с машиной. Марфа завела нас в настоящие дебри, из которых, казалось, не найдешь выхода. Крупных деревьев здесь не было, рос кустарник. Я поражался тому, как легко ходит по этим зарослям ночью рослая Марфа Кушнир. Мы с Сомовым, вооруженные хорошими фонариками, буквально продирались сквозь кусты, цепляясь за сухие старые ветки. А она шла, как рыба в воде: свободно, тихо. Возле родничка — большая поляна с сочной травой, которая обычно предпочитает места тихие, влажные, тенистые.
Полянку мы осматривали при свете двух фонарей. Взрыв, по-видимому, был не очень сильный. Марфа рассказывала:
— Приподняло землю и опустило. Откапывала я Петра Даниловича руками. Иван Евдокимович не помощник, его самого пристукнуло. Оттащила я его в сторону, обмыла водой из родника.
Ни одного парашюта она не извлекла, не до того было. По словам Марфы, верх землянки был забран нетолстым сосновым кругляком, стенки затянуты плетнем. Профессиональная работа. Вынули около пяти кубометров грунта, заготовили и привезли кругляк, хворост на плетень. Если учесть, что место было выбрано со знанием дела, то скорее всего землянка появилась не без помощи лесников.
Я высказал свое подозрение Сомову, он со мной согласился.
— Надо поговорить с главным лесничим Никифором Васильевичем Крутым. Мы с ним и с Карауловым выбирали и организовывали базы для партизанских отрядов. Его должны были призвать в армию, но я считаю, что он будет необходим для подполья: хороший организатор, знает местность, инициативен. Лишь выскажешь пожелание, а у него уже все кипит под рукой.
Я поинтересовался, что еще знает Сомов об этом человеке. Где родился, кто его родители, какие есть родственники.
— По социальному происхождению — из зажиточных крестьян. Но с отцом порвал где-то сразу после гражданской войны, не сошлись во взглядах на Советскую власть. Никифор Васильевич в те сложные годы работал в милиции. Впрочем, отец одним из первых вступил в колхоз, сдал в общественное пользование и землю, и скот. Году в тридцатом умер. Мать после этого жила у сына. Жена Крутого работает бухгалтером лесничества, восемнадцатилетняя дочка — секретарь комсомольской организации.
Я лишний раз убедился, что Сомов людей знает и его характеристикам доверять можно.
— Не будем откладывать дела в длинный ящик, поедем к Никифору Васильевичу, — предложил я.
Лесничество находилось от землянки километрах в тридцати, в Лесном хуторе. Туда мы попали уже в начале пятого.
Знакомые места, именно здесь когда-то была основная база банды Чухлая. И девятнадцать лет, минувшие с тех пор, как я приезжал сюда на свидание к Надежде Швайко, мало что здесь изменили. Правда, появилось несколько новых домов, в том числе большой каменный дом под железом, в одной половине которого размещалась контора лесничества, а в другой жил главный лесничий.
Сквозь узкие щели в дубовых ставнях пробивался едва приметный свет. В доме не спали.
Мы подъехали. Собаки подняли переполох. Они выскочили к нам навстречу и не позволяли выйти из машины до тех пор, пока не появился хозяин. Он вышел с фонарем «летучая мышь» в руках и отогнал псов. Те отбежали в сторону, но не угомонились.
— Никифор Васильевич! — окликнул хозяина Сомов.
Тот узнал по голосу:
— Это вы, Николай Лаврентьевич? — Он подошел, поздоровался с Сомовым, потом со мной и Марфой. Марфу Крутой знал хорошо. — А я только что вернулся. Лес прочесывали. Капитан Копейка приезжал, я поднял на ноги всех своих людей, были проводниками. Ничего не обнаружили. Капитан водил к схованке, которую нашла Марфа Алексеевна, двух служебных собак. Не взяли следа. Наверно, за давностью все развеялось.
«За давностью». Эти слова перечеркивали мои предположения, отбрасывали в поисках на исходные позиции. Неужели все это время я шел по ложному следу? И теперь доведется начинать с самого начала? Но в своих поисках я вышел на Сугонюка и Чухлая, а Яковлев на Иванова.
И жена, и дочь Крутого спали. Он провел нас с Сомовым в кухню, где горела керосиновая лампа. Марфа осталась в машине.
Сомов представил меня.
— Товарищ Дубов. Интересуется находкой Марфы Алексеевны.
Крутому под пятьдесят. О таких говорят — степенный. Довольно широкоплечий, с окладистой курчавой бородой, в которой пробивалась седина.
— Никифор Васильевич, а за кем из лесников закреплен участок, где обнаружена землянка?
— За Сегельницким Романом Иосифовичем. А что?
— Пока ничего, — отвечаю. — Охарактеризуйте его.
Крутой ответил не сразу, подумал.
— Работы в лесничестве много, а людей не хватает. Зарплата маленькая. Чем мы можем привлечь людей? Отводим землю под огороды, участки под сенокос, под выпас. И живут лесники собственными хуторами. А отсюда и характер вырабатывается бирючий. Сегельницкий — из таких диковатых людей. Лес он знает, относится к работе добросовестно. Из чисто человеческих черт я бы отметил особую жадность. Уж своего не упустит, а при случае и чужое прихватит.
Сегельницкий… Роман Сегельницкий… Фамилия редкая, потому запоминающаяся. Но где я ее встречал?
— С какого года он работает в лесничестве? — спрашиваю у Крутого.
— Да года с тридцатого. Считается у нас кадровым.
— Какая семья?
— Жена. Тоже у нас работает. Пятеро детей. Тесть. Рабочих рук в семье хватает. Такое хозяйство развернул — любому бывшему кулаку на зависть. Впрочем, это не в ущерб государственному делу.
— Хотелось бы, — говорю, — Никифор Васильевич, послушать ваше мнение: сколько времени нужно, чтобы соорудить такую землянку?
— Да ведь это как работать… Сколько человек… Я был там с капитаном Копейкой и Карауловым. В потемках, правда, многого не разглядишь… но в общем-то схованка небольшая. Если на две лопаты поставить четырех — за пару часов выкопают. Остальное, считай, пустяк.
— Но землю не выкидывали, ее аккуратно вынули и вынесли. Потом откуда-то привезли дерн.
— Ну, добавьте на все сутки.
— Давно это случилось?
— Трудно сказать: может, неделю тому назад, может, с год. Надо бы днем посмотреть, определить, когда рублен лес для наката, какая плотность земли.
— Взрыв мины-сюрприза изменил всю картину, — говорю Крутому.
— Да, не без этого, — согласился лесничий. — Но, как говорится, утро вечера мудренее. Что там осталось до рассвета? Часик-другой поспите у меня.
— Нет, — возразил я, — отсыпаться будем позднее. Проводите нас к Сегельницкому.
— Пожалуйста. Он был вместе со всеми на облаве, не знаю — вернулся, нет.
— Поедем и узнаем. — Меня интересовало прошлое Романа Сегельницкого, человека с удивительно знакомой фамилией. — А чем занимался ваш лесник до тридцатого года? — спросил я Крутого.
Он замялся.
— Точно сказать не могу… Но, кажется, работал в городе.
Сегельницкий… И тут-то я вспомнил! Только не Романа Сегельницкого, а Иосифа. Через Иосифа Сегельницкого мы внедряли в банду Чухлая нашего Савона Илларионовича Кряжа. Это у него в наймах работал чекист. У Иосифа Сегельницкого в банде Чухлая были зять и сын.
Опять Чухлай и его бывшие сообщники!
— А что вы знаете об отце Сегельницкого? — спросил я Крутого.
— Кажется, был раскулачен году в двадцать девятом. И вскоре после этого умер. Но Роман Сегельницкий в то время жил своей семьей, так что он остался в стороне.
— А в каких-либо антисоветских движениях он не принимал участия?
Главный лесничий лишь повел плечами.
— Вот уж чего не знаю, того не знаю. О таком в наше время стараются помалкивать.
— А что он писал в автобиографии?
— Какая автобиография! — подивился Крутой. — Никто их у нас не писал. Пришел человек, спрашивает: «Работа найдется?» А ее — невпроворот. Любому рады. Сегельницкий из местных, и жена у него здешняя.
Это чистосердечное признание Крутого не понравилось Сомову. Крякнул недовольно.
— Ну уж от вас-то, Никифор Васильевич, я такого не ожидал. Принципиальный коммунист — и вопиющее отсутствие бдительности.
Крутой взмолился:
— Николай Лаврентьевич, но в нашем деле нет никаких секретов. Лес и есть лес. Как за ним ухаживать — во всех книгах написано. А если бы за Сегельницким что-то числилось, за одиннадцать лет работы в лесничестве НКВД уж спохватилось бы.
Что ж, главный лесничий по-своему был прав. Роман Сегельницкий был амнистирован в 1922 году на общих основаниях. И с тех пор ни в чем предосудительном замечен не был. Крутой не мог знать, что Чухлай, по-видимому, завербовал Сегельницкого, как и Сугонюка.
Выходит, ниточка, за которую я тянул, не оборвалась, просто появился еще один кончик.
Лесник Роман Сегельницкий действительно жил в глухом месте. Сказать, что его дом был особенно большой — не могу. Обычная глинобитная хата-пятистенка. Крыша соломенная. А вот сараев и сараюшек — многовато. Все раскидистое хозяйство огорожено жердями.