Вадим Панов – Занимательная механика (страница 8)

– А тебе не нужно?

– У меня один Степан, а у Левы… – Очкарик махнул рукой: – Лева сам уже со счета сбился.

– Это верно, – улыбнулась Мама Валя. Она положила книгу на столик, внимательно посмотрела на Волкова и спросила: – Как там у тебя?

– Рутина.

– Ой ли? – недоверчиво прищурилась старушка.

– По-прежнему ловлю жуликов, – вздохнул Федор. – Но меньше их не становится.

– Тебя это беспокоит?

– Ни в коем случае! – честно ответил Очкарик. – Если все станут честными, я останусь без работы.

– Которая тебе нравится, – уточнила Валентина Сергеевна.

В свое время решение Волкова надеть погоны вызвало у друзей непонимание. Во-первых, ни в счастливом детстве, ни в романтической юности Очкарик не проявлял никакого желания стать сыщиком. Во-вторых, Федор считался прекрасным инженером, ему предлагали пойти в аспирантуру, заняться научной работой, но… Но после защиты диплома Волков пошел на службу в МВД. Причем не в техническую часть, а в розыск, и одновременно поступил в Академию. Друзья, с трудом принявшие его выбор, тем не менее ни на мгновение не усомнились в том, что замысел Федора осуществится, и не ошиблись: карьера у Волкова складывалась успешно. Тридцать шесть лет, а уже полковник, высокая должность в министерстве, а самое главное – занятие приносит удовлетворение.

– Да, работа мне нравится, – помолчав, признал Очкарик. – И вы об этом знаете.

– Хотела убедиться, что ты не изменился.

Старушка откинулась на спинку скамьи и рассмеялась.

Волков понял, что она хочет продолжить разговор, но не знает о чем. О работе? Мама Валя знала, что Очкарик не станет откровенничать, не будет рассказывать о делах, которыми занимается. О Степане? Она и так все знала. О личной жизни? Эту тему в разговоре с Волковым старались не поднимать. Тогда о чем? Взгляд Федора упал на книгу:

– Что читаете?

Старушка прекрасно поняла причину неожиданного интереса Волкова. Она машинально прикоснулась к лежащему на столе томику и ответила:

– Роман о потерянном поколении.

– Любопытно… – протянул Очкарик. – Кто автор?

– Катя Турдон.

– Не слышал.

– А про Алексея Турдона?

– Журналиста?

– Да.

Это имя мелькало в светской хронике так часто, что Федор не мог его не слышать.

– В таком случае все понятно, – усмехнулся Волков. – Сейчас модно быть писателем. Тем более когда папа…

– Муж, – поправила Очкарика Мама Валя.

Федор вспомнил, как выглядит известный телеведущий, прикинул его возраст и осведомился:

– Разница у них лет тридцать?

– Почему ты так решил?

– Будь она мужу ровесницей, вряд ли бы назвала себя Катей. – Волков кивнул на обложку.

– Ты слишком суров, – посетовала Мама Валя. Но посетовала не всерьез, защищать девушку старушка не собиралась.

– Сколько ей?

– Двадцать пять.

– Молодая и талантливая… – Очкарик ядовито улыбнулся. – В двадцать пять лет она уже столько знает о потерянном поколении, что пишет книгу. Позвольте осведомиться, что именно потеряло ее поколение? Флаерс на концерт? Клубную карту?

– Катя пишет о вашем поколении, – уточнила Мама Валя.

– О нашем поколении? Как мило. – Волков быстро подсчитал годы: – В девяностом ей было девять лет. Что она знает о потерянном поколении?

– Полагаю, ей рассказывал супруг.

– Рассказывал, – саркастически повторил Очкарик. – Что он ей рассказывал?

И поймал себя на мысли, что тема разговора его задела. Сильно задела. Обычная невозмутимость отступила, и Федор говорил весьма резко, не скрывая эмоций. Впрочем, открывать душу Маме Вале Волков не стеснялся.

– Есть люди, которые пишут исторические романы, опираясь на архивные материалы и свидетельства современников, – напомнила Валентина Сергеевна. – Обычная практика.

– При этом они вносят что-то свое.

– Писательский вымысел.

– Поэтому большее доверие у меня вызывают хроники и мемуары, – отрезал Очкарик.

Правда, не уточнил, что, бросив исторические романы, на упомянутые хроники и мемуары не перешел – времени на чтение у Волкова не оставалось.

– А вот у меня мемуары не вызывают доверия, – задумчиво произнесла Валентина Сергеевна. – В них все приукрашено. Человек слаб, ему хочется показать себя лучше, чем он есть на самом деле. Я как-то читала воспоминания одного бизнесмена… – Быстрый взгляд на Федора, тот кивнул – понял, о ком говорит старушка. – А когда спросила у Ильи его мнение о книге, он поднял меня на смех.

– Есть такое дело, – согласился Очкарик. – Но в мемуарах – дух эпохи. Автор может приукрашать себя сколько угодно, но дух этот вытравить не в силах. И суть свою он не изменит: думать не так, как привык, не сможет, и за глянцевыми буковками все равно просветится настоящее… Лицо или рыло, в разных случаях по-разному, но просветится. – Волков помолчал. – Если бы роман написал сам Турдон, это одно. Но его молодая жена… Я не понимаю, зачем вы тратите время на подобное чтиво?

– Могла бы просто поговорить с тобой?

– Со мной или с Петровичем. Или с Левой.

– И ты бы все мне рассказал?

– Вы ведь знаете, что я вас никогда не обманывал.

– Верно, не обманывал, – кивнула Мама Валя. – Просто иногда ты отказываешься отвечать на вопросы.

Очкарик молча развел руками, всем своим видом показывая, что следует думать, какие вопросы можно задавать, а какие – нет.

– Впрочем, не буду скрывать: ты прав, я не ждала от этой книги многого. – Старушка снова улыбнулась. – Мне был интересен взгляд со стороны.

– Взгляд этой девицы? – удивился Федор.

– Она имеет право на свою точку зрения, – отрезала Валентина Сергеевна. – Она постаралась ее высказать, и мне было интересно узнать, что «эта девица» думает о моих детях.

Шесть лет назад умер отец Левы, из всех родителей осталась только Мама Валя, и иногда она обо всех друзьях говорила как о своих детях.

– И что она думает? – полюбопытствовал Федор.

– Неважно. В чем-то я с Катей согласна, в чем-то нет. Но теперь мне стало интересно: ты ощущаешь себя частью потерянного поколения?

Вот тебе и поболтали.

– Непростой вопрос, – после паузы пробормотал Очкарик.

– Спасибо.

Волков подумал еще пару секунд, затем медленно начал:

– С одной стороны, ни я, ни Лева, ни Петрович не потерялись.

– Верно, – подтвердила Валентина Сергеевна.

– Но это еще не значит, что мы не из потерянного поколения.