Вадим Панов – Время вышло. Современная русская антиутопия (страница 8)

– Всё началось с кружка энтузиастов, которые решили разобраться, почему в меру счастливый, здоровый и успешный совпис из Красноярска отправился в крымский дом творчества, чтобы застрелиться. Версия с алкоголизмом не выдержала критики. Самохин был алкоголиком не большим, чем все остальные советские граждане той поры. Стали изучать тексты. И нашли, что практически в каждом рассказе – двойное дно. Вот, например, человек приходит к другу-строителю взять извёстки. А тот ему: моя сыплется, лучше возьми у такого-то. Потом к продавщице за сардинами. А та ему советует лучше взять колбасу. Потом к нему самому приходят пошить брюки, а он отправляет хорошего знакомого к другому портному. Нам говорят: вот оно, всё тут. Но это не так. Всегда есть другое. А здесь извёстка сыплется. Сардина только выглядит как сардина, но никто не знает, что это на самом деле. И штаны скроены кое-как. Мир шит белыми нитками. И швы видны. Но есть другое. И нам надо туда. Нам всем. И желательно сразу.

– М-м-м-манихейство какое-то!

– Самохинство. Но можно и так сказать. Манихеи были оболганы.

– И что дальше?

– Дальше была тихая работа. Кружок ширился. Множился. Вот военные, например. Особенно те, кто в войсках стратегического назначения. Они же постоянно рядом с этим. Что специально создано. Для всех нас. Чтобы вместе и сразу. Они почувствовали своё, родное.

Миша отчаянно завертел головой.

– Не было! Не было ничего такого! Самохин, он весёлый и добрый! Он любил жизнь!

Гоген вздохнул.

– Да какая разница? Самохин, не Самохин… это же просто имя. Могли взять другое имя. Другие книги. Или, например, фильм. Дело не в этом.

– А в чём?

– В том, что устали мы. Мы все устали. И хотим одного: чтобы всё это побыстрее закончилось.

– А вы уверены, что там что-то есть? Что-то другое? А вдруг там совсем ничегошеньки нет?

– О, совсем ничего нет! Это было бы прекрасно. Но – есть. Однако мы должны оказаться там все и сразу. Только так это сработает. Доктрина Страшного суда: все должны умереть, все – до последнего муравья, тогда все и воскреснут. А до той поры будет некий дуализм: мы как бы тут и как бы есть, но не на самом деле. Они – там и как бы нет, но на самом деле только там и есть настоящие брюки… Очень важно, чтобы все. Если хотя бы один ум останется неуничтоженным, то он регенерирует иллюзию и в неё будут затянуты все остальные души. И этому не будет конца. Сансара.

Мишу накрыла такая апатия, словно всё уже и правда закончилось.

– Значит, вы захватите власть и устроите ядерную войну, чтобы убить всё живое на планете.

Гоген расхохотался.

– Вы слишком прямолинейны, Миша. Нет, но мы готовы. Учение состоит в том, что мы всегда готовы. Почитайте вот лучше.

Гоген протянул Мише листовку с золотого цвета звездой, под которой красными тяжёлыми буквами был набран заголовок: «ПРАВО НА СМЕРТЬ».

«Великий Карл Маркс говорил, что господствующей в обществе идеологией всегда является идеология господствующего класса. Сегодня господствующим классом является крупная буржуазия, а официальная идеология называется "гуманизм" и провозглашает "ценность каждой человеческой жизни". Но это идеология буржуазии. В том смысле, что буржуазия имеет в виду ценность, сверхценность, абсолютную ценность своей жизни, жизни каждого из представителей своего класса. На жизни рабочих, крестьян, солдат, курьеров, официантов и таксистов ей плевать. Всегда было и будет плевать. Карл Маркс понимал это. И понимал, что в этом слабость буржуазии. Он увидел, что пролетариат может стать новой аристократией, потому что аристократа всегда отличало холодное презрение к смерти. А пролетарию нечего терять, кроме своих цепей, кроме своего сансарического тела, созданного кармой. Верный ленинец, истинный марксист Константин Саммохин провозгласил, что жизнь пролетария в майя-сансаре не имеет никакой цены. Не обладает никакой ценностью. Пролетарию в майя-сансаре нечего терять. Вообще нечего. Пролетарий может и должен свободно, радостно умереть. Об этом рассказы Саммохина "Железная рука", "Чёрная суббота", "Несознательный Иванов" и многие другие. И своим собственным Последним Актом Добровольного Освобождения…»

Миша прекратил читать.

– Мешанина какая-то. Маркс, буддизм, Самохин – всё в одну кучу.

– Не буддизм, а веданта. Три родника, три ключа учения: марксизм, адвайта-веданта и прозрения учителя. В должном толковании, разумеется.

– Ладно. А что дальше. Что дальше-то?..

Гоген не успел ответить. В штаб зашли несколько боевиков, очевидно высокого ранга. Занесли массивный спутниковый видеотелефон. Связист вопросительно взглянул на Мишу.

– Пусть остаётся, – разрешил Гоген.

На экране появился мужчина в военной форме.

– Надо начинать. Есть опасность предательства и малодушия. Надо начинать прямо сейчас.

Гоген обвёл взглядом всех присутствующих:

– Ну что, товарищи? Мы готовы?

– Всегда готовы! – прогромыхал хор мужских голосов, в котором, однако, слышалась и звонкая терция Ульрики, вошедшей последней.

А после все разошлись и как-то буднично занялись своими делами. Ульрика взяла Мишу под руку и повела гулять. Цвёл месяц май. Деревья были в свежей листве, а в траве белели, желтели и розовели какие-то всё цветочки, цветочки. С разных сторон вдалеке прогремели взрывы, поднялись в небо столбы дыма. Ульрика сказала:

– У правительства оставались некоторые верные ему части национальной гвардии. Теперь они уничтожены. Не бойся, это не ядерные заряды. Обычные. Ракеты «земля – земля». Сейчас объявят ультиматум. И предупреждение жителям Москвы держаться подальше от зданий органов власти. По ним будет нанесён удар.

– И Кремль? Ведь там… памятники!

– Ой, ну какие памятники! Сначала Думу точечным ударом. Её турки построили в девяностых. Надо будет, ещё построят.

– А как же сам… президент?..

– А ты что, не знаешь? Нет давно никакого президента. Да и не было никогда.

– А что же тогда было? – удивлённо спросил Миша.

– Не что, а где, – ответила Ульрика. И постучала пальцем по голове Миши. – Вот здесь.

А потом она обняла Мишу сильными руками, прижала к его телу свою мягкую грудь, раздвинула губы и быстрым языком проникла в самую сокровенную глубину его рта нежнейшим колдовским поцелуем. И Миша понял, что он действительно попал в край, где сбываются мечты.

Миша вспомнил всю свою жизнь. Она была не то чтобы горестной или неудачной. А просто какой-то так себе. Никакой. Он учился, работал, влюблялся, писал какие-то стихи, издавал какие-то книжки, спал с женщинами, опять работал. Ел. Потихоньку толстел и начинал едва заметно лысеть. Учил мёртвые языки, но как-то так, несерьёзно. Занимался журналистскими расследованиями, получил несильно железкой по голове в парадной прямо перед своей квартирой и бросил. Не то чтобы испугался. Просто всё это оказалось как-то негигиенично. Зачем-то начал читать запрещённые книги Самохина, его схватили, пытали, он думал, что вот-вот умрёт. Но всё вдруг перевернулось. Мишу спасли, приняли в круг избранных, его обнимает юная прекрасная девушка, настоящая принцесса, наследница, вокруг весна, птицы поют, трава такая яркая, изумрудная, а на ней золотые и розовые цветы, цветочки, и гремит майский гром, слева и справа поднимаются праздничные столбы фейерверков, и горячий ветер внезапным сильным порывом, так, как пел старый забытый друг Кожемяка.

И всё кончилось.

Эдуард Веркин

Смена

Запах остался, хотя с вечера Арсений поставил «Турбо». Кажется, «Турбо», синий инжектор. Но с утра кожа на спине всё равно болела и кое-где успела покрыться тонкой коростой. Больно. Но хуже был запах. Запах. Еле различимый, но несомненный, Арсений почувствовал его, едва открыв глаза.

Митридат.

Запах. Собственно, вонь. И всего полчаса.

Оставалось полчаса. Подъём, душ, завтрак. Завтраком придётся пренебречь, только душ.

Арсений вывернулся из кровати, присел, проверяя колени. Целы. И руки целы. Спина исцарапана, ничего, терпимо. Душ.

Арсений перешёл в ванную. Перевёл душевую капсулу в герметичный режим, надел полумаску и запустил универсальный детокс. Форсунки ударили с четырёх сторон, капсула стала стремительно наполняться горячим антисептиком, Арсений сильнее сжал зубами резиновые загубники – антисептик жёг кожу. Через минуту кабина заполнилась, Арсений открыл глаза и проморгался. Больно, больно, Арсений рычал, чувствуя, как на спине растворяется короста.

Больно.

В ванную вошла Марта, сквозь синий плексиглас её фигура выглядела треугольной. Марта корчила рожи снаружи, впрочем, возможно, это Арсению только казалось. На пластике кабины мелькали красные цифры обратного отсчёта, продержаться следовало две минуты, цифры менялись медленно, слишком медленно, двадцать.

Ноль-ноль-ноль. Сработала мембрана сброса, антисептик стёк в резервуар, Арсений свалился на решётку. Он выплюнул загубники и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы пары антисептика заполнили лёгкие.

Готово.

Арсений поднялся, Марта подала полотенце. Арсений кашлял.

– У тебя спина… Может, помазать?

– Нет, – отказался Арсений. – Поставлю ещё «Турбо».

– Стоит ли? Ты уже неделю на превышении.

Второй месяц. Арсений был на превышении второй месяц, Марте не рассказывал, хотя печень уже побаливала. Ничего, ещё недельку…

Вонь. Вонь никуда не делась, от него ощутимо разило мокрой собакой.