Вадим Панов – Время вышло. Современная русская антиутопия (страница 4)
Если помимо смайлика приходит ещё и краткий афоризм (обычно цитата из Конфуция или Ганди) – это тоже делает Мэри Ти.
Впрочем, её любимое изречение принадлежит не философу или политику, а русскому писателю и киноактёру В. Шукшину:
БЕДНЫМ БЫТЬ НЕ СТЫДНО.
СТЫДНО БЫТЬ ДЕШЁВЫМ.
А бывает и наоборот: всем известны случаи, когда человек просиживает чрезмерную сумму в питейном заведении, ресторане или баре и вдруг Мэри Ти присылает сообщение: «Тебе хватит».
Если вы делаете крупное благотворительное пожертвование, ваш портрет появляется на главной странице сайта Азиобанка; если же вы против размещения своего портрета, его можно удалить одним нажатием клавиши.
Действия Мэри Ти нельзя контролировать.
Ей всегда 32 года, она всегда остроумна, всегда честна, всегда в хорошем расположении духа.
Дата смерти Аза Иванова неизвестна. В последние годы он не появлялся на людях, жил отшельником в небольшом доме в южной части Горного Алтая. В его коттедже был оборудован крематорий – в нём Иванов однажды сжёг сам себя. Дом его также сгорел дотла. Перед смертью Иванов уничтожил весь свой архив. Написанные Ивановым программы стёрли из мировой Сети всю информацию, касавшуюся его личности.
Мы не знаем, какую еду любил Аз Иванов, какую музыку предпочитал, какие книги лежали на его прикроватном столике. Не сохранились образцы его почерка и записи голоса. Аз Иванов и его жена, Мария Тихомирова, она же Мэри Ти, превратились в легенду, и ныне существуют историки, готовые доказать, что никакого Аза Иванова вообще никогда не существовало, а личность его была придумана российскими спецслужбами, дабы скрыть имена настоящих разработчиков новой глобальной супервалюты.
Но авторы настоящей краткой работы имеют все основания для того, чтобы придерживаться официальной версии: математик Иванов действительно существовал, действительно любил свою жену и обессмертил её имя, своё же умалил и постарался уничтожить.
Не так ли должен поступить каждый любящий и любимый?
Не должны ли мы без остатка растворяться в своих делах и отрекаться от себя в пользу тех, без кого не можем дышать?
Данная работа написана в 2073–2075 годах по заказу фонда Альфреда Трефа группой анонимных авторов из Москвы, Барнаула, Владивостока, Дели, Пекина и Бангкока.
Справочный аппарат с указанием всех ссылок на источники можно скачать, зайдя на сайт любого отделения Азиобанка, в разделе «Полезная информация».
Все доходы от публикации направлены на благотворительность.
Публикация данной работы преследует лишь одну цель – восстановление исторической правды и справедливости.
Сергей Шаргунов
Двадцать два
– Полная щитня. – Ермаков вжался в кресло, обтянутое потёртым кожзамом.
Кресло подло заскрипело, будто старик издал неприличный звук.
Оправдываясь, несколько раз сделал движение задом, чтобы стало ясно: это не он, это оно.
Ермаков посмотрел на край стола, не раз по нервяку исчёрканный ручкой: там до сих пор синело полустёртое ругательство.
Он захотел откатиться назад, оттолкнувшись от этого чумазого края, и лихо крутануться в кресле, но сил не нашлось.
Ермаков уже был старый. В прошлый вторник ему исполнилось двадцать два.
Через стол, на котором под игровым пультом желтел мятый пакет из-под чипсов, улыбался Косыгин, лысый энергичный старик за восемьдесят.
– Чё, совсем щитня? – Ермаков застенчиво дёрнул краем губы.
Популярное словцо «щитня» – от английского shit.
Косыгин по-свойски подмигнул:
– По всем расчётам – пипец.
Ермаков с трудом сдержал гримасу раздражения, он не любил устаревший сленг.
В сущности, ненужная встреча в ожидании дороги. Пора ехать. Ермаков ждал машину, которая где-то застряла. Времени мало, но кого-нибудь ждать – привычное дело. Время коротали у него в кабинете, куда он поднимался каждое утро по мраморной потрескавшейся лестнице. Весь второй этаж в рабочих кабинетах. Следующий этаж полупустой. Выше – до двадцатого – запустение и забвение. Лифты не ездили.
Из приёмной забежала маленькая бойкая женщина в синем платье:
– Чай, кофе, водичка?
– Ничего, Насть. – Ермаков с нажимом чертил ручкой по краю стола.
– Мне кофейку, – сказал Косыгин добродушно. – А конфеты у тебя есть?
– Ой! – Она беззаботно засмеялась. – Посмотрю, если не съела.
Ей было только десять.
Ермаков, продавливая лакированное дерево, выводил, словно татушку, банальное сердечко и думал про сегодняшнее утро.
В широкой кровати, разметавшись и выставив профили, спали близнецы. Он по очереди приложился к их розовым щёчкам, как ему показалось, уже тронутым оттенком увядания, а может, так падал свет между штор.
Пока он, присев на банкетку, втискивал ногу с помощью рожка, жена нагнулась и залепила поцелуем ухо. От Любы, как всегда, просто, пресно и прелестно пахло прохладной рекой.
– Ну, это… – Медленно вставая, хватаясь за неё, он провёл по тёплому телу под распахнутым халатом и угодил в сырые подмышки.
Уже в машине потёр нос рукой и вдохнул прилипший запах – болотце близкого будущего, терпковатый тлен. Как, уже?.. И ты, Люб?.. А ведь всего пятнадцать…
Ермаков наверняка вернётся через несколько дней. Но эта командировка может стать последней. Он ужасно устал.
Щитня. Не надо себе врать: жить осталось… сколько?.. Лет пять, меньше? Силы будут всё так же оставлять, просачиваясь куда-то…
Весь последний год он протянул на призрачной грани, медленно ходил, часто останавливался и подолгу стоял, ощущая внутреннюю неподвижность манекена. Словно со стороны видел свои пустые глаза. А сидя здесь, в кресле, в министерском небоскрёбе, опытный, ответственный, отёчный, сквозь сердцебиение, озноб, колики, нет-нет и царапал ручкой по краю стола.
Щитня. Тонкая голубая паутинка, которую мог разобрать только он сам.
Щитня. Как было бы клёво сбросить давящий панцирь лет, бухать, орать, плясать, гонять на мотоцикле наперегонки с тачками и танками полиции и военных. Эти громилы и головорезы, по старым меркам, были школьниками и насаждали весёлый кошмар и наивный порядок.
Кошмар и порядок они сеяли по возможности равномерно. Но на одной из одичалых северных территорий странной страны (а все страны стали странны) за последний год пышный кошмар заслонил и задушил остальное. Полная щитня. По всем данным, собранным оставшейся горсткой дряхлых наблюдателей, там пришла в неисправность атомная станция.
Главные выводы сделал девяностооднолетний академик Войцеховский, последнее светило. Но это же подтвердил сейчас устаревшим «пипец» инженер Косыгин восьмидесяти двух лет, с которым Ермакову и предстоял путь.
Гость дождался чая и нескольких лимонных леденцов.
– Сахар, – сделал шумный глоток и бодро захрустел вприкуску, – помогает мозгу. Говорят: вредно, а я давно шучу: «Сладость не старость…» – мягко хохотнул.
Ермаков вежливо кивнул.
Всё-таки он чувствовал себя, как студент с преподавателем – неловко и нескладно – и пытался одолеть эту слабость. Так было всегда в общении с ними,
Это началось не при нём, он пришёл в мир, где так уже было заведено: не иметь иммунитета против хитрого вируса. Сам вирус не был смертелен и проходил как лёгкая простуда, но всякому, кого встречал на пороге бытия, подносил отравленный подарок. Нарушив нечто в таинственном космосе генов, поганый вирус ускорил механизм старения.
Решительно сократил человечью жизнь, уравняв с веком лошади или кошки.
Кроме нескольких тысяч стариков на страну (сотен тысяч на мир), у которых в начале пандемии проявился иммунитет, люди существовали по новым физическим правилам: умирали до тридцати, успевая за это время жениться, родить детей, состариться.
Род человечий поспешно таял. Всё валилось из его коллективных рук. Своды реальности кое-как поддерживали последние старцы. Должки. Полезные чужаки. В народе их не любили; элиты знали, что без них никак. Лучших из них оберегали, но строго контролировали.
Летали самолёты, ходили поезда, работали рестораны, но реже, реже… Упростилась грамматика, обнищала речь, зато освежился сленг; обнаглели звери; обезлюдели большие территории. На улицах ежечасно грабили, справляли нужду, делали любовь, зато не было пробок. Местами шла злая резня, но атомного взрыва пока удавалось избежать. А ещё никуда не делась церковь, которая учила: когда-то за тяжкие грехи люди получили Потоп и стали жить не семьсот лет, а семьдесят, теперь мы прогневали Бога так, что сроки снова урезаны, – значит, близок конец света.
Косыгин чему-то посмеивался, позвякивая ногтем по чашке.
– Что такое?
– Да так, анекдот вспомнил.
– Может, расскажете? – И тут же Ермаков проклял себя за угодливость.
– Да ладно… Глупый и, боюсь, непонятный. Я его в детстве слышал. Про чаёк и старика Крупского…
– Про кого?
– Я вам лучше другой. Поновее. Один коллега рассказал. Ой, только злой. Ничего? Чёрный юмор перевариваем? Короче, разводятся старик и старуха. Судья такой: «Почему разводитесь?» – «Гуляла, дома ничего не делала». – «А он пил, меня бил!» – «Да как же вы столько лет прожили?» – «Детей жалко было… А потом внуков… Ждали, когда помрут».