Вадим Панов – Время вышло. Современная русская антиутопия (страница 27)

Анино сердце не разжимается. Как сжалось два дня назад – так и залипло, слиплось, свернулось холодной сколопендрой. Противное маленькое сердце. Оно тоже требует плакать, оно тянет туда, где на бурой подстилке из тряпок, старого покрывала, какого-то бумажного мусора мучается Рыжая.

У неё лапа. Она дёргается и щурит глаза, когда пробует на неё наступать. И отпрыгивает. Будто от лапы отпрыгивает.

К лапе надо бы, наверное, что-то примотать. Но как это делают на живых? Да ещё Рыжая в страхе корчится, когда пробуешь протянуть руку к спине. У неё скоба. Аня так и не сообразила, как потрохи её воткнули и почему шкура перестала кровить. А может, она кровит, но просто под шерстью не видно?

Аня пробовала, гладя Рыжую по голове, посмотреть, что там сейчас со спиной, но собачина в ужасе отшатнулась, снова испуганно завизжав.

Аня стала её уговаривать: «Ты что, ты что… всё хорошо…», но выходило совсем жалко. Кто бы пожалел саму Аню… И Аня решила – Милке. Милке тоже всех жалко, хоть она и храбрится. Скалится, лепит кривую ухмылку, а сама жалеет.

Вот и Рыжую. Рыжую – наверняка.

– Рыжая собака по имени Рыжая, – скептически заметила Мила. – Без хвоста. А что из спины торчит?..

Аня рассказала. Мила фыркала и дёргала головой, будто рассказ лип ей на лицо, а она хотела его стряхнуть. Посматривала одним глазом на Рыжую.

– Ты же знаешь, что её сдать надо? – перебила Мила, когда Аня дошла до того, как, бросив велосипед, пробовала тащить Рыжую, а та огрызалась – но не страшно, вымученно. Как мама, когда…

– Не надо, – попросила Аня.

– Не надо! – передразнила Милка, вскочив со стула и взявшись внимательно рассматривать Рыжую. – Куда она у тебя гадить-то будет?

– Я ей пелёнку стелю.

– Она же здоровенная.

– Ну.

– Ну и как?

– Ну и так.

– Дурнина какая-то, – поделилась анализом Милка.

Рыжая опять заскулила. Милка протянула к ней руку, и собака попыталась отодвинуться. Только некуда.

Милка всё равно взялась гладить её по голове и хватать за ухо.

– Её, наверное, ищут все, – сказала она. – Ты её не фотала? Смотри, могут найти. Брат говорит, даже если не выкладывать, могут просканировать в телефоне фото.

Аня только хлюпнула носом. Ищут, а то как же. Может, даже прямо сейчас общупывают двор, траву и кусты, на которых кровь, подъезд.

Сейчас вот позвонят в дверь…

– Меня родители убьют, – заныла Аня.

– Пусть лучше родители.

– Ну не выкидывать же её. Ты же про сдать не взаправду?

Мила смерила подругу мрачным взглядом.

– Сейчас лапу бинтовать будем, – сообщила она. – Пасть будешь зажимать, чтобы не вопила. И сама только не реви. Ещё на тебя добровольцы сбегутся.

Окно зала комиссий выходило прямо на площадь. Достаточно отдёрнуть штору, и ты уже будто в толпе. Тима пару раз аккуратно выглядывал: та же ерунда, что и раньше. Человек, может, тридцать, а шуму от них – как от русской весны.

Замначальника УВД позвонил – с издёвкой поинтересовался: ну что, разгоняем? По всем регламентам положено.

Да, блин, регламенты. Разгонишь тут.

– Ты чего опять завис? – с неудовольствием поинтересовался председатель. – Уснул? Давай-давай, я жду.

Тима вздохнул, посмотрел на подготовленную справку, но, поморщившись, сразу же заговорил о другом:

– Ну, юридически мы посмотрели с Людмилой… – Он тут же напоролся на председательскую ярость в стёклышках председательских очков.

– Что вот ты мне «юридической» в нос тычешь! – рявкнул шеф. – Ты по делу скажи!

По делу, да? Тима зачем-то погладил пальцами ухо, подёргал мочку.

– Так-то ликвидаторы – никакое не боевое братство, как тут истерил Борис Александрович, – сказал он. – Среди них ветераны есть, но ещё пацаны из молодёжек и просто шваль разная. Они так у нас ещё и корочки попросят…

– Решат – будем и корочки выдавать, – отозвался председатель. – Твоё какое дело?

– Как собачки какие-то за ними бегаем…

– Никуда я не бегаю! Собачки! Я от вас, говнюков, жду предложений, а вы только ноете. Тима, кончай мне яйца крутить, понял?! Вы с ментом говорили?

– Говорили. А что он тут? Ну, три трупа. Да, все ликвидаторы, но это же неофициально… мы не будем подтверждать, он, само собой, тоже. Город у нас небольшой. Он хочет без особого шуму через пару дней провести облаву. Правда, эти вот плясуны под окном не хотят ждать. От них был тут в лампасах один. Орал: мы – государству, а нам что – собачьи хвосты?! Справедливости, там, кричал. Выйти прямо сейчас на этого партизана, кричал…

– Башка у него тю-тю! – Председатель закатил глаза и потряс головой так ожесточённо, как будто ему в уши попали несколько аккордов дэд-метала. – А ты повторяешь! Рот заставлю полоскать с мылом! Ты вообще соображаешь, что здесь тоже могут быть уши, да? Партизаны – это ПАРТИЗАНЫ, герои! А тут какой-то выблядок, сучий кусок… вооружённый! Сопротивляется представителям!

Председатель встал, потопал ногой, удобнее распределяя её внутри остроносого ботинка, и тоже подошёл посмотреть на площадь.

Добровольцы-ликвидаторы – кто в медицинских масках, а кто в самодельных тряпичных, кто в обычной одежде, а кто и в изукрашенной трофеями – стояли довольно плотно, без плакатов, и только время от времени кто-нибудь вздымал вверх руку и размахивал собачьим хвостом на манер пращи.

– У мэра открутили, – довольно причмокнул председатель.

– А что, правда, это его собаки хвост нашли? – живо заинтересовался Тима.

Председатель только хмыкнул.

– А как у него оказалась негабаритка?

– Заслужил, наверное. Не задавай дурацких вопросов.

– Он же сам выступал.

– Сходи тоже выступи, лучше с ментом на пару. Объяви городской субботник-патрулирование.

Тима удивлённо уставился на шефа.

– Что смотришь? Перехватывать надо инициативу, учу-учу тебя. Субботник беги объявляй. Каждого сукина сына отловим! Можешь прямо так и сказать.

Звери – старая нефть. Люди – новая нефть. Человеческие звери – нефть-нефть.

Это как чин-чин. Как вин-вин. Только с кишками.

Я не знаю, зачем это придумал тот депутатский ублюдок. Правнук Кагановича, что ли.

Может, бежал наперегонки с остальными пропагандонами. Может, попросили из головной душегубни. Ну, «попросили». А может, они, правда, перетрусили так, что завтра и вилки запретят.

Хрен ли разницы.

Сначала прошлись участковые менты – типа перепись. Храните приравненных к холодному оружию негабаритных? Надо бы сдать до 28-го.

Послал своего подальше. Недооценил. Недоповерил, что его пометочка всерьёз. Он так чиркнул на листочке небрежно – две чёрточки под букво-крокозябрами.

И лист-то был замызганный, с мясом откуда-то выдранный. И там какие-то слова в кружочках, чернильные поллюции, скривившиеся стрелочки…

У нас часто принимают разной жути – типа, что если написал по-иностранному слово, которое есть и по-русски, то можешь на 30 суток стать загранагентом, а загранагента может кто угодно арестовать. Или если оскорбление исторической памяти, то теряешь родительские и право на наследование…

Но это всё через раз соблюдается. Даже через пять. С пятого на десятое.

Думал, и тут поорут в ящике и забудут. Недоповерил я.

А участковый сам оказался одним из этих. Потрошной. В свободное от основной время.

Сергей Николаевич.