Вадим Панов – Сокровища чистого разума (страница 67)
– Почему?
– Потому что, если она будет в стволе и нас тряхнёт…
Последние слова тонут в стрекотании выстрелов: пулемётчики с подобравшегося импакто дают пристрелочную очередь, и пули проходят в опасной близости от открытого, ничем не защищённого от атаки в воздухе кузова. А стоит хоть одной пуле угодить в открытые ящики с бомбами, что стоят у ног Мерсы, и резвая машина превратится в невесёлую шутиху, разлетевшись на части, к вящему удовольствию преследователей.
– Сейчас?! – дёргается Бааламестре.
– Подожди! – качает головой Олли.
– Сколько ждать?
– Чтобы наверняка!
Нос крейсера бросает тень на корму бронекорды, видна гондола, в самом начале которой находится капитанский мостик, пулемётчики дают вторую очередь, пули цокают по борту, Бааламестре дрожит от возбуждения, но Мерса тянет. Припоминает всё, что слышал, видел, чувствовал и узнал на «Пытливом амуше», и тянет, потому что, как только импакто поймёт, что у беглецов есть острые зубы, он сразу же вернётся на высоту, продолжит расстрел из орудий, и рано или поздно снаряд обязательно ударит в бронекорду, лишив её возможности передвигаться. Поэтому нужно сделать так, чтобы опустившийся «Горький» больше не смог подняться. Укусить крепко, смертельно.
– Сейчас?
Третья, и последняя, пристрелочная очередь, теперь с другого борта, из другого пулемётного гнезда. Счёт идёт на секунды, ещё чуть-чуть, и начнётся полноценная огневая атака, пережить которую им не удастся.
– Сейчас?!
Шутки кончились.
– Сейчас! – орёт Мерса и сдёргивает с «Гаттаса» брезент. – Сейчас!!
И не закрывает рот, потому что совсем рядом начинает оглушительно реветь шестиствольный зверь.
Сейчас…
В них целятся два пулемётных расчета, два «Шурхакена», предназначенных для прикрытия «пуза» цеппеля. Ещё секунду назад пулемётчики чувствовали себя победителями, были убеждены, что в бронекорде нет боеприпасов, со смехом готовились убивать и вдруг – вдруг! – получили с кратчайшей дистанции убийственный огонь такой скорострельности, что всякая возможность ответа превращается в эфемерное пожелание. Залитые свинцом точки разорваны, пулемёты заклинены, расчёты погибли, бронекорда в безопасности, и Бааламестре тут же переключается на другую цель.
Сейчас…
Каронимо целится в лобовое стекло гондолы, в капитанский мостик. Каронимо – один из создателей «Гаттаса», он знает его как свои пять пальцев, научился управляться с ним задолго до того, как первые военные увидели перед собой смертоносное чудо, поэтому Каронимо не могут помешать ни тряска, ни повороты, ни суровая тень крейсера – пули летят именно туда, куда он их направляет. И никто на свете не назвал бы сейчас лицо Каронимо добродушным – оно сосредоточенно, спокойно и очень-очень холодно. Пули вдребезги разносят крепчайшее лобовое стекло гондолы, но его звон – лишь начало, пролог кошмарной катастрофы.
Сейчас…
«Горький» опустился слишком низко, на убойную дистанцию, «Горький» собирался бить сам, а оказался в ловушке, и тяжёлые пули, которые «Гаттас» посылал с дикой скоростью, за несколько секунд превращают защищённую гондолу импакто в окровавленное решето, в чудовищную смесь мяса и обломков, многие из которых посыпались вниз. Капитан, первый помощник, рулевой, радист, астролог, двое вестовых – все офицеры и нижние чины, что находились на мостике, погибли, оставив «Горький» без управления. Никто не мог переложить рули или приказать переложить рули, чтобы отвернуть импакто от показавшей зубы добычи. Крейсер продолжал накатывать на бронекорду, а именно это и требовалось Мерсе.
Сейчас…
Потому что бортовой алхимик «Пытливого амуша» прекрасно представлял внутреннее строение крейсера, и, пока Каронимо поливал свинцом огневые точки и капитанский мостик, Олли посылал в чрево цеппеля алхимические бомбы. Одну за другой. Одну за другой. Бронебойная, на нитроболе, легко пронзающая обшивку и взрывающаяся глубоко внутри, затем зажигательная, смесь которой гарантировала такую температуру, что даже ильский сплав становился мягким, ещё четыре зажигательные следом, чтобы команде было чем заняться, а потом, сразу, ещё четыре бронебойные бомбы почти в одну точку, туда, где, по прикидке Мерсы, размещалось машинное отделение.
И пули из «Гаттаса». Каронимо подавил два следующих пулемётных расчета и поддержал алхимика огнём.
И снова бомбы – теперь Олли закладывал их в трубу, практически не глядя, перестав выбирать предназначение. Одну за другой, одну за другой… Пузо у любого цеппеля – слабое место, и друзья не терялись, вспарывали его всем, что подворачивалось под руку. Бронебойная, зажигательная, пули, бронебойная, фугасная, пули, бронебойная, пули, пули…
И лишь мощнейший взрыв внутри импакто заставил учёных прекратить огонь.
– Демоны Свиглы… – прошептал ошарашенный Фарипитетчик. – Да как такое возможно?
– Как видишь – возможно, – отрывисто произнесла Сада. – Современные средства…
– Они сбили крейсер! – заорал Якта.
– Да…
– Сада, ты не понимаешь! Они сбили крейсер! – Капитан «Доброты» долго крепился, позволяя проявлять эмоции Саде, долго казался на её фоне образцом спокойствия и здравомыслия, но увиденное не оставило от капитанского хладнокровия камня на камне.
А вот Нульчик, в отличие от Фарипитетчика, успокоилась. Причём не просто успокоилась – женщина впала в прекрасное расположение духа, поскольку убедилась, что Гатов жив, здоров, по-прежнему изобретателен, а главное – совсем рядом. Эти четыре факта не просто устраивали Саду, но раскрашивали для неё мир в яркие праздничные цвета.
– Они сбили вооружённый до зубов крейсер!
– Будешь рассказывать об этом внукам.
– Если доживу.
– А что тебе остаётся?
– Проклятье! – Якта снова вернулся к окну, но не удержался – стукнул по толстому стеклу кулаком. – Проклятье!
Страшное величие зрелища превзошло всё, что им доводилось видеть до сих пор.
Но сначала пришлось понервничать. Во всяком случае – Саде.
Поговорив с Филом, Нульчик приказала сменить курс, взять левее, туда, где «Горький» догонял бронетяг, сблизиться на лигу и выровнять скорость. И прилипла окулярами бинокля к лобовому стеклу, надолго превратившись в неподвижную статую. И нервно вздрагивала всякий раз, когда снаряды взрывались у бронированной машины, едва слышно бормоча последние слова в адрес «уродов-лекрийцев».
Когда «Горький» снизился, очевидно намереваясь расстрелять бронетяг из пулемётов и автоматических пушек, и на некоторое время скрыл беглецов от взгляда Нульчик, напряжение достигло кульминации. На Саду больно было смотреть: бледное, без единой кровинки лицо, лихорадочно блестящие глаза и сухие губы, шепчущие то ли проклятия, то ли молитвы – она казалась призраком самой себя. Якта даже испугался, что медикус не доживёт до окончания боя, став жертвой апоплексического удара, распорядился доставить успокоительное, но затем…
Затем «Горький» запнулся.
Фарипитетчик проскрипел: «Импакто теряет скорость…», решил, что коллеге с крейсера удался неожиданный маневр торможения, ведь тогда никто и представить не мог, что последует дальше.
Импакто запнулся, пошёл медленнее, и его огромный корпус стала сотрясать всё более и более заметная дрожь.
«Это?..»
«Их обстреливают, – подтвердил капитан «Доброты», удивлённо приподнимая бровь. – «Горький» явно трясёт от взрывов, но ведь радисты докладывали на флагман, что бронетяг не оснащён пушкой?»
«Крейсер атакуют!»
«И очень жёстко», – подтвердил Якта.
И тогда на лице главного медикуса впервые появилась неуверенная улыбка. «Горький» трясся всё сильнее и сильнее, и Сада поняла, что Гатов припас не только быстрые ноги, но и крепкие зубы, которые грызли сейчас здоровенную тушу крейсера.
«Ты сможешь, – прошептала Нульчик. Неожиданно и для Фарипитетчика, и для самой себя. – Пожалуйста, убей их…»
А ещё через секунду особенно мощный взрыв заставил импакто подпрыгнуть, и умоляющее «Пожалуйста…» оказалось прелюдией к неожиданной развязке.
Бешеная вспышка родилась в чреве «Горького» и вырвалась через обшивку, на мгновение ослепив и заставив отшатнуться наблюдателей. Чуть позже подоспел звук, грохот чудовищного взрыва докатился до мостика «Доброты», заставил вздрогнуть, обрамив картину смерти.
Ещё две или три вспышки поменьше, справа и слева от первой…
Разрывающаяся обшивка…
Рвущиеся балки «рёбер»…
Наверное, крики…
Огонь…
– Взорвался снарядный погреб, – бормочет Фарипитетчик.
Но это ясно всем.
Неведомым образом команде бронетяга удалось устроить на борту импакто пожар и добраться до боеприпасов. Они-то и дали самый сильный взрыв, а уж следом шарахнул перегруженный кузель – Сада увидела, как за обшивку вырвались клубы раскалённого пара. Но самое ужасное было припасено напоследок: ударная волна разметала ёмкость с королевским уксусом, в котором плавился Философский Кристалл – сердце кузеля, – и во все стороны брызнул самый мощный и самый ядовитый растворитель Герметикона, сильнее которого был лишь легендарный алкагест. Уксус пробивает переборки, обшивку, людей – всё, что встречает на пути. Пробивает и травит, поскольку тот, кто вдохнёт пары королевской дряни, выхаркивает лёгкие за несколько минут. Впрочем…
Нет у них этих минут, так что можно вдыхать смело – всё равно смерть.
«Горький» горит и медленно, нереально медленно идёт к земле. Носом утыкается в высокую чёрную скалу, по инерции продолжает движение, и камень режет обшивку. Позади снова взрывы, снова огонь, сила тащит корабль вперёд, сила тяжести – вниз, повреждённые баллоны больше не зовут в небо, всё запутывается, смещается, ломается, и «Горький» начинает заваливаться набок. Валится… Как показалось Саде, со вздохом, подобно умирающему левиафану, валится на твёрдую Камнегрядку, на её сухую землю и безжизненные валуны. Протыкает бока другими скалами.