Вадим Панов – Поводыри на распутье (страница 71)
Это Эндрю Базаревич, директор филиала «Боинга». Престарелый донжуан с изящными тоненькими усиками. Ходили слухи, что потерянную с возрастом природную смоль волос Базаревича не могут восстановить даже наны, шевелюру приходилось по старинке красить.
— Вы несете личную ответственность за беспорядки!
— Корпоративные территории не пострадали, — напомнил Мертвый.
Эндрю желал развить тему, четче донести свое отношение к происходящему, жестче высказать Кауфману претензии. Любой верхолаз — превосходный оратор. Умению хорошо говорить их учат с детства, оно оттачивается на бесконечных совещаниях, переговорах, конференциях и заседаниях акционеров. Однако любому человеку необходимо дышать, прерывать речь, чтобы наполнить легкие воздухом, и Мертвый превосходно умел вклиниваться в вынужденные паузы.
— Мои сотрудники действовали предельно аккуратно. Лишних жертв нет.
— Лишних жертв?! — взорвался Дюгарри.
Но Кауфман не позволил Леону продолжить:
— Под лишними жертвами я подразумеваю законопослушных граждан, пострадавших в результате действий СБА. Мы провели серьезную работу по предупреждению населения. Информация о том, где идут боевые действия, распространялась в режиме реального времени по всем лентам новостей, и…
— Но жертвы все равно были!
— Это естественно во время беспорядков!
— Какое наказание понесут ваши подчиненные, виновные в гибели мирных граждан? — Базаревич подался вперед.
В конференц-зале собрались почти полтора десятка верхолазов, и ни одного из них не задела откровенная глупость вопроса. Даже Холодов не спешил на помощь, впрочем, у него для этого были основания.
— Никакого! — отрезал Мертвый. — Во время подавления мятежа сотрудники СБА имеют право на неограниченное применение оружия!
— Раньше вы не были столь откровенны, Максимилиан, — заметил Клаус Шеллинг, директор филиала «Евроспейс».
— Был, — прищурился Кауфман. — Но вы не обращали на мою откровенность никакого внимания. — И сразу же, не дав Шеллингу возразить, принялся сыпать цифрами: — Во время бунта в Урусе от рук безов погибло шестьдесят четыре мирных жителя. При подавлении беспорядков в Занзибаре убито сто одиннадцать…
— Для чего вы это говорите?!
— Раньше вы никак не реагировали на гибель граждан, — пожал плечами Макс. — Я обеспечивал порядок в Анклаве и оберегал корпоративные территории так, как считал нужным. Разве в моих обязанностях что-то изменилось?
Верхолазы переглянулись. Холодов едва заметно улыбнулся. Мертвый не просто отбился от нападок, он придавил наседающих бонз, загнал их в угол. Теперь им придется либо признать правомерность действий СБА и поддерживать Кауфмана в противостоянии с Моратти, либо открывать карты и рассказывать об истинных причинах своего неудовольствия.
— В чем-то вы правы, Максимилиан, — медленно произнес Дюгарри. — Изменилось.
— Мои обязанности?
— Нет, — пробурчал Клаус, — общее положение дел.
Возможно, Дюгарри и Шеллинг корили себя за несдержанность, но прекратить разговор они уже не могли. Иначе Кауфман выйдет победителем, и большинство верхолазов, мягко пожурив директора за излишнюю резкость, выступят за сохранение должности за Максом. В конце концов, московские корпоративные территории не подвергались атакам очень давно, гораздо дольше, чем в других Анклавах.
— Мы не можем отмахиваться от претензий, которые предъявляют государства, — выдавил из себя Дюгарри.
Нет, можем. Точнее, могли.
На заре становления Анклавов корпорации действительно вели себя крайне осмотрительно. Без холуйства, разумеется, но к мнению политиков прислушивались. Однако по мере того как независимые территории набирали экономическую мощь, тон взаимоотношений менялся. Корпорации позволяли себе конфликтовать с отдельными государствами и даже целыми континентами, корпорации требовали уважения и добивались его.
Теперь, судя по всему, старые времена возвращались.
— Жестокость, проявленная при подавлении беспорядков в Аравии, населенной преимущественно европейцами, вызвала неудовольствие Исламского Союза. Официально Эль-Париж еще не высказался, эмиры выбирают подходящие формулировки, но до нас доходят слухи, что они крайне злы.
— А рынок Союза важен для Анклавов, — поддакнул Шеллинг.
— Кажется, в ходе подавления бунта ни один квартал Эль-Парижа не пострадал, — с деланым удивлением отозвался Мертвый.
Верхолазы встретили его слова легкими смешками, даже Холодов позволил себе улыбку.
— Я буду благодарен, если вы воздержитесь впредь от подобных шуток. — Дюгарри буравил Кауфмана взглядом. — Аравийцы — граждане Анклава. Но Исламский Союз не намерен закрывать глаза на притеснения, которым подвергаются этнические европейцы.
— Некоторые видные политики замечают, что если бы бунт вспыхнул на другой территории, вы бы действовали менее жестко.
Когда это, интересно, они успели заметить? В Союзе раннее утро.
— Корпоративные территории не бунтуют, — усмехнулся Мертвый. — А в любом другом районе мои действия были бы точно такими же. СБА создана для охраны интересов корпораций, а массовые беспорядки несут им прямую угрозу.
Собравшиеся закивали: прав чертов Кауфман, прав! Молодец!
— Для меня не имеет значения, кто именно бунтует: поднебесники, урусы, аравийцы или негры. Пока есть возможность, я их успокаиваю. Потом я их убиваю.
— Вы совершенно напрасно делите людей на каперов и остальных, — мягко улыбнулся Дюгарри. — Это подход даже не вчерашнего, а позавчерашнего дня. Аравийцы, урусы, китайцы… Они такие же граждане Анклава, как и каперы. С такими же правами. И относиться к ним надо точно так же.
— Государствам не нравится, что в Анклавах сложилась чуть ли не кастовая система, — подал голос Шеллинг.
— Кто же в этом виноват? — поинтересовался Кауфман. И тут же перешел в атаку: — Клаус, вам напомнить, каков процент этнических европейцев среди служащих «Евроспейс»? Два! Остальные ваши сотрудники ночуют в Царском Селе.
— Это ничего не значит! Мы должны соблюдать права всех граждан Анклава!
— А кто защитит вас от ТАКИХ граждан Анклава?
Шеллинг с ненавистью посмотрел на Мертвого. Дюгарри отвернулся. И только Базаревич нашел в себе силы спросить:
— Вы действительно не понимаете, что мы хотим сказать, Максимилиан?
Кауфман опустил голову, помолчал и негромко ответил:
— Понимаю, Эндрю. — И совсем тихо, для себя: — В том-то и дело, что понимаю…
— Все очевидно, доктор Кауфман: европейские корпорации близки к Моратти, наверняка он просил своих друзей надавить на нас, — спокойно прокомментировал встречу Мишенька, когда они с Мертвым заняли места в салоне вертолета. — К счастью, действия Грега отняли у них главный козырь, а вы сумели…
— У них изменилось настроение, — угрюмо произнес Кауфман, глядя на проносящиеся внизу постройки Сити. От «Дяди Степы» до «Пирамидома» минут десять на мобиле, но Мертвый предпочел воспользоваться вертолетом, не пожелал тратить время. — У них изменилось настроение.
— Что вы имеете в виду?
— Я готов поверить, что Дюгарри выполняет заказ Моратти, понимаю мотивы Базаревича: с североамериканцами мы не дружим. Но… ты обратил внимание, как вели себя остальные?
В конференц-зал Щеглова не допустили, во встрече участвовали исключительно первые лица. Но кто-то должен был обеспечивать безопасность совещания, сидеть в особой, уставленной хитрыми приборами комнате и следить за тем, чтобы ни одно верхолазное слово не просочилось наружу. Этим кем-то и стал Мишенька. Правда, в технике он ни черта не смыслил, зато с удовольствием послушал интересную беседу.
— Некоторых верхолазов обеспокоило сообщение о неудовольствии Союза.
— Вот именно. — Мертвый вздохнул. — Все на свете: любая цивилизация, любое общество, любая команда — все существует до тех пор, пока готово драться. За себя, за своих детей, за их будущее, за место под солнцем. Анклавы выстояли… да что я говорю? Анклавы в принципе стали возможны только потому, что их строили безжалостные волки. Первые верхолазы бросили вызов миру и победили. А эти готовы отдать большую часть всего, что у них есть. Их можно запугать.
— Они не знают того, что известно нам, — заметил Мишенька. — Они не видят перспективы и готовы воспользоваться любым приемлемым выходом из тупика.
— Их отцы и деды рисковали своими жизнями и своими миллиардами.
— Значит, их отцам и дедам этот выход из тупика казался приемлемым, — хладнокровно ответил Щеглов.
— Я с тобой не согласен, — после паузы заявил Мертвый, — но спорить сейчас не стану.
— Как скажете, доктор Кауфман.
Вертолет опустился на выдвинувшуюся из чрева «Пирамидома» площадку. Лопасти замерли, сложились в одну линию, вытянувшись к хвосту машины, и металлическая платформа плавно поехала внутрь здания.
— Мне надо отлучиться, — проворчал Мертвый. — Командуй, пока меня не будет.
— Да, доктор Кауфман.
Беспорядки не проходят бесследно. Подобно лесному пожару, неистово полыхавшему накануне, они оставляют головешки и пепел, черные остовы деревьев и запах гари, тлеющие угли и даже целые очаги, готовые взметнуться к небу столбом яркого пламени. Лесной пожар забывается не скоро, оставленные им раны рубцуются годами, а то и десятилетиями, но когда основной очаг потушен, появляться в выжженной зоне более-менее безопасно.
Балаклавская группировка, за исключением подразделений, занимающихся залитыми «молоком» кварталами, распалась на мелкие отряды. Не было больше общего фронта, мощной волной идущего с юга на север. Убедившись, что главная цель достигнута, Слоновски вывел основную часть безов за пределы Аравии, оставив лишь усиленные блокпосты в ключевых точках территории. Появились патрули, правда, на бронетранспортерах. Причем вышедшие на улицу безы получили приказ вести себя по возможности обыденно. Не надзирать за только что горевшей территорией сквозь прицел автомата, а приглядывать, обязательно разбирать мелкие жалобы, реагировать на нарушения общественного порядка… В общем, всеми силами демонстрировать, что жизнь вошла в нормальное русло. А для точного выполнения задуманного в состав патрульных групп включали людей из отдела прямых переговоров или спецназа — у них нервы крепче, на провокацию не поведутся.