Вадим Панов – Последний адмирал Заграты (страница 44)
Слуги видели собравшихся у ворот людей, а потому вопрос прозвучал сразу. Слуги знали, что служат мятежнику, но их до сих пор не трогали. Слуги хотели, чтобы так и продолжалось, и были напуганы происходящим.
— Мессер Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур к Нестору дер Фунье, — громко произнес Валентин.
— Хозяина нет дома.
— С кем я говорю?
— Меня зовут Эмиль, синьор. Я — дворецкий.
— Очень хорошо, Эмиль. Мессер Помпилио желает, чтобы ты в точности рассказал адиру Нестору обо всем, что здесь сейчас произойдет. Ты справишься?
— Я постараюсь, синьор.
— Будь любезен.
Валентин собрался было обернуться к Помпилио, однако набравшийся храбрости слуга продолжил:
— Вы позволите задать вопрос, синьор?
— Задавай.
— Осмелился бы мессер исполнить задуманное, окажись мой хозяин в Альбурге?
Отчаянный вопрос, способный вызвать весьма жесткий ответ.
Собравшиеся у ворот люди посмотрели на Помпилио, однако тот промолчал, позволив ответить тому, кому вопрос был задан — Теодору.
— Мессер планирует пробыть на Заграте еще несколько дней, — спокойно произнес Валентин. — У твоего хозяина есть достаточно времени, чтобы отыскать мессера и обсудить с ним все, что он пожелает.
— Я понял, синьор.
— Благодарю, Эмиль. — Валентин обернулся к Помпилио: — Всё готово, мессер.
Тот кивнул, после чего обернулся и пристально посмотрел на старых адигенов.
— Много лет назад мои братья по оружию защищали Холмы Хоэкунс. У них не было шанса на победу. И они это знали. У них не было шанса ничего изменить. И они это знали. Но они не хотели склонять головы, не умели склонять головы, не желали этого и умирали. У них не было надежды, только гордость и ненависть. — Тяжелые слова Помпилио расплавленным металлом падали на притихшую улицу. — Ненависти было достаточно с обеих сторон, однако враг, Эдуард Инезир, предложил моим братьям изгнание. Эдуард дал слово. И когда он стоял, провожая уходящих в Вечную Дыру адигенов, он видел ненависть в их взглядах, он чувствовал ее кожей, он знал, что отпускает смертельных врагов, но он дал слово. И он его сдержал. В отличие от Нестора дер Фунье, который свое слово нарушил. — Голос Помпилио усилился. — Нестор дер Фунье пошел против сюзерена, и я называю его отступником!
Валентин достал из коляски длинный сверток, в котором оказался штандарт рода дер Фунье. Помпилио чиркнул спичкой, и пропитанное алхимическим раствором знамя вспыхнуло голубым пламенем. И полетело на землю, упав у самых ворот особняка.
Старые адигены молчали, цеповоды негромко переговаривались, репортеры торопливо чиркали в блокнотах карандашами, а зеваки разразились возгласами. Зеваки всегда орут.
— Нестор дер Фунье — отступник!
Церемония порицания не имела официального значения, это было публично высказанное мнение. Это было сказанное вслух слово.
Это был позор, который не могла смыть даже кровь. Потому что смерть забирает все, кроме произнесенных слов.
Каатианский дар Альстер дер Бел оказался на Заграте во время становления империи. Он уже тогда звался Упрямым, этот волевой и решительный правитель, чье дарство располагалось в Беллских горах — самом труднодоступном районе Кааты. Он заявил Эдуарду, что никогда не признает его власть, попытался сражаться, потерпел поражение и был вынужден отступить в горы, штурмовать которые у Эдуарда не было никакого желания. И основатель Инезирской династии, которому хотелось, чтобы его называли Великим, а не Кровавым, предложил Альстеру изгнание. Дер Бел согласился и в сопровождении тридцати тысяч подданных отправился на планету, которую назвал Загратой. В мир, который он решил сделать своим.
Альстер не взял с собой вассальных адигенов, бросил их на Каате, и это позволило ему провозгласить себя королем, абсолютным властителем Заграты. Альстером Первым. И еще он строго наказал потомкам не пускать на планету старую знать. Никогда не пускать, ни при каких обстоятельствах.
Однако запрет, как это часто бывает, оказался нарушен.
Всё началось в начале Этой Эпохи, лет через пятьдесят после прибытия первого цеппеля. Правивший тогда Адольф I грезил богатой и могущественной Загратой, однако освоение даже главного, единственного обжитого континента шло не так быстро, как хотелось монарху. Требовались деньги, крупные вложения для создания сети железных дорог, требовались машины и современная горная техника для разработки обнаруженных геологами Герметикона залежей металлов. Но самое главное — требовались опытные, любящие землю люди, умеющие планировать на много лет вперед и добиваться поставленных целей. Требовались люди, умеющие управлять. Требовались адигены.
Но только те из них, которые согласились бы признать власть короля.
К счастью для Адольфа, на Каате, Верзи и Тинигерии нашлось достаточно безземельных адигенов, согласившихся обменять верность традициям на обширные угодья. Все они принесли королю присягу, дав слово не претендовать на власть, и поехали поднимать загратийский юг. А вместе с ними с Кааты, Верзи и Тинигерии пришли деньги их родственников. А еще — агрономы и механики, инженеры и ремесленники, врачи и ученые. Получившие землю адигены начали обустраивать ее на совесть, на века, и Заграта, которая за время изоляции едва сохранила признаки цивилизованности, стала хорошеть на глазах.
Но была и цена — семь южных провинций Заграты удерживало в повиновении лишь данное адигенами слово.
Тем не менее два с лишним столетия план Адольфа I приносил плоды. Заграта развивалась, адигены честно соблюдали наложенные на них ограничения, королей сторонились, но сепаратизмом не страдали. Все изменил дед Генриха II, Густав III, которого угораздило влюбиться в адигену из рода дер Фунье. Упрекнуть королеву было не в чем: она была верной и любящей супругой, родила Густаву четырех детей и никогда не лезла в политику. Открыто не лезла. Зато через год после коронации король снял все старинные ограничения на развитие южных провинций, и адигены постепенно, чтобы не раздражать монарха, начали создавать в Зюйдбурге промышленное производство.
А еще через двадцать лет всё в той же семье дер Фунье родился мальчик, которого нарекли Нестором.
— Повтори, — едва слышно попросил дер Фунье, однако все находящиеся на мостике «Длани справедливости» поняли, что адиген с трудом сдерживает бешенство. — Повтори.
— Он провел церемонию… или обряд… или… — Насмерть перепуганный радист с трудом подбирал слова. Вылетели они из головы. Взяли и вылетели. Пустота царила в голове радиста, самая настоящая Пустота. А вместо Знаков — разъяренный Нестор. И еще неизвестно, что хуже. — Я не запомнил…
— У тебя записано, — процедил дер Фунье.
Радист тоскливо посмотрел на лист бумаги.
— Читай!
— Помпилио дер Даген Тур провел в доме… в вашем столичном доме…
— Ну!
— Церемонию порицания, — прошептал радист.
У Нестора заиграли желваки.
Опытный капитан «Длани» отправился в самый угол мостика. Сообразивший, что к чему, Нучик последовал его примеру и даже зашел чуть дальше, укрылся за спиной цепаря. Рулевой по-уставному таращился в лобовое окно гондолы, но его губы дрожали. Рулевому очень хотелось стать частью оборудования, причем желательно в ста метрах и трех палубах от мостика. А радист неожиданно для себя подумал, что если выживет — обязательно признает ребенка, которого родила Эллен. Возможно, она и правда спала только с ним…
— Порицания, значит. — Нестор нехорошо усмехнулся. — Он сжег мой флаг?
«И обязательно съезжу к маме! Обязательно! Я не был у нее четыре года, я виноват! Добрые Праведники, пожалуйста, сделайте так, чтобы я еще раз увидел маму!»
— Да, — едва слышно ответил радист. — Он сжег ваш флаг.
И закрыл глаза. И бросился к стене, закрывая руками голову.
А взревевший дер Фунье вырвал привинченное к полу кресло и швырнул его в окно.
О таких, как Нестор, адигены говорили: «Рожден быть даром».
Умный, но не отрешенный от мира, дерзкий, но не наглый, амбициозный, но здравомыслящий, а еще — целеустремленный и упорный, доводящий любое дело до конца.
До десяти лет Нестор получал образование дома: знакомился с основами наук, учился верховой езде и обращению с оружием, много читал и жадно впитывал рассказы деда и отца о величайших адигенах Герметикона. Затем отправился в Альбург, в частную школу, где к двенадцати годам заслужил славу лучшего бойца — в мальчишеских драках один на один маленький Нестор гарантированно побеждал кого угодно, даже шестнадцатилетних здоровяков. Необычайная физическая сила и восторженное почитание ровесников могли превратить дер Фунье в заурядного провинциального адигена — громогласного любителя охоты, шумных вечеринок и молоденьких простолюдинок. Однако Нестор был умен. И знал, что ему нужно.
Знал с того самого дня, как повесил в своей комнате портрет Эдуарда Великого, легендарного основателя Инезирской династии.
«Я хочу быть непобедимым полководцем!» — заявил Нестор отцу.
И отказался снимать портрет человека, которого все адигены почитали тираном и убийцей, потому что полководца более великого Герметикон не знал.
С отличием окончив школу, Нестор отправился в лучшую военную академию Ожерелья — на Лингу. Поступил без труда, а учился так, что уже на третьем курсе ему предложили принять лингийское подданство: в ходе летних учений егерский полк дер Фунье наголову разбил вдвое превосходящего противника. Уже тогда стали проявляться черты, ставшие впоследствии визитной карточкой Нестора: стремительный маневр и сокрушительный удар в наиболее уязвимую точку, которую дер Фунье вычислял с убийственной точностью.