Вадим Панов – Костры на алтарях (страница 81)

— Хороший ответ, камрад, — медленно произнес визитер. — Очень хороший ответ.

— Но вас он, как мне кажется, удивил.

Гость покачал головой:

— Я давно не был в церкви.

— Почему?

— Потому что слышу там не слово Божье, а его толкование.

— Господь говорит с нами устами своих слуг, — пожал плечами мужчина. — Так было всегда.

— Вы в это верите?

— А вы, похоже, нет.

Гость вздохнул, аккуратным жестом извлек из кармана куртки пачку сигарет, раскурил одну, на мгновение осветив свое лицо язычком огня, и угрюмо ответил:

— Я устал верить.

Это прозвучало искренне.

— У вас что-то случилось?

Прихожанин задал вопрос не с жалостью, не проявляя участие, а с прямым мужским интересом. Он не был равнодушен, но показал, что не полезет с утешениями. И может быть, именно поэтому визитер ответил:

— У меня случилась жизнь.

— Настолько плохая?

— В общем, ничего особенного… — Гость задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Отца я не знал, мать была проституткой. Меня воспитывала бабушка.

И каждое воскресенье:

«Мы должны идти в церковь, Чезаре».

«Зачем?»

«Так надо».

Она надевала свою лучшую одежду: черное платье, отороченное белыми кружевами, и блестящие туфли. Брала сумочку и важно отправлялась к собору, в который ходила всю свою жизнь. А он шел следом и очень гордился тем, что одет во все чистое. Потом, после службы, он вновь переодевался в обычные тряпки, на которых виднелись отметины всех уличных приключений, и начинал ждать следующего воскресенья.

Повзрослев, он понял, что эти визиты позволяли ему ощущать себя не обычным голодранцем, а человеком.

— Я верил, камрад. Но трудно, чертовски трудно сохранить веру, когда тебе говорят: парень, твоя непутевая мамаша ухитрилась подцепить «изумрудный синдром», пойди, попрощайся. Ты приходишь в ее квартиру, видишь тело, которое весит тридцать шесть килограммов, и понимаешь, что она месяц лежала одна. Совсем одна. И никто о ней не вспоминал, пока владелец дома не явился за квартплатой. А потом умирает бабушка, и тебя отправляют в приют. Ты плачешь, а святой отец говорит об испытании. — Визитер улыбнулся. Прихожанин не видел улыбки собеседника, иначе бы он вряд ли стал продолжать разговор. Но тон, несмотря на зловещую улыбку, гость не изменил, продолжил говорить медленно и размеренно: — Черт побери, все и всегда говорят об испытаниях, которые нам ниспосланы. Священник твердит, что я должен быть сильным, а сам разглядывает мою задницу. Мою молодую, крепенькую задницу.

— Уверен, что так? — колючим голосом спросил мужчина.

— Через пару лет святой отец помер, на его похоронах тусовалось множество геев, — невозмутимо ответил гость. — Видимо, случайно зашли.

Прихожанин неразборчиво пробормотал пару слов, но от внятных комментариев отказался.

— Из приюта у меня было три дороги, — продолжил визитер. — В тюрьму, в армию или на низкооплачиваемую работу. Я выбрал тюрьму, стал бандитом то есть. К счастью, мне достался хороший учитель, бывший вояка, если бы не он, я бы стал наркоманом и загнулся лет десять назад. А этот парень заставлял меня читать книги, представляешь, камрад? Меня! Щенка из приюта. Его звали Полковником, и он часто повторял, что мало уметь убивать. Нужно уметь убивать по-умному. Что побеждает тот, кто думает, а не машет кулаками.

— То есть вы преступник?

— Вас это смущает?

Прихожанин неопределенно пожал плечами. Гость решил, что жест означает «нет», усмехнулся, раздумывая, стоит ли продолжать, и решил, что стоит: ему хотелось, очень хотелось исповедаться.

— Вы будете смеяться, но тогда я еще верил. Я видел много грязи. Видел умирающих от передозы «синдина», видел, как продают людей и их органы, видел, как проигрывают в карты детей, а потом режут себе вены. Я много видел. Но верил. Верил, потому что человек слаб. Он может сотворить любую мерзость, но до тех пор, пока он способен раскаяться, пока способен испытать стыд — он человек. А человек слаб. Я верил, а потом задумался: почему же вера не делает человека сильнее? Может, все дело не в слабости человека, а в слабости веры? Может, не случайно кровь стала вином?

— Не богохульствуйте, — попросил прихожанин.

Но гость его не слышал.

— Однажды на Пасху я оказался в Новом Орлеане. И увидел миллион человек, собравшихся на площади перед храмом Иисуса Лоа. Миллион, камрад, целый миллион. Поверь, это невероятное зрелище. А уж какие испытываешь чувства… Сопричастность, вера, единый порыв…

— В Мекке собирается больше людей, — заметил прихожанин. — Но это не повод…

— Мекка не имеет отношения к Христу.

— Католическое Вуду тоже.

— Тогда почему к Мботе ушла целая ватага кардиналов?

— Вы сами сказали, что человек слаб.

— А потому идет туда, где сила.

Прихожанин отшатнулся. Эта фраза ударила его сильнее, чем признание гостя в том, что он преступник.

— Не волнуйтесь, камрад, — рассмеялся визитер, — я не стал еретиком, не принял причастие из рук хунгана. Хотя, не скрою, посещал проповеди вудуистов.

— Зачем?

— Хотел узнать, хотел понять… Но убедился только в том, что они толкуют слово Господа еще шире, чем наши пастыри. При этом у них есть сила, которую мы куда-то подевали.

— Я хочу сказать…

Но гость не позволил прихожанину продолжить.

— А потом мне в руки попала странная книга. Ее написал человек, который лично знал высших иерархов всех современных религий, представляете? Всех. Он рассказал о сделках, которые Ватикан заключал с мусульманами. Рассказал о том, как поднималось Католическое Вуду. О китайцах… И даже о тех, чья религия давным-давно считается мертвой. Он много чего рассказал.

— Ее опубликовали?

— До нее никак не могут добраться, камрад, — весело прищурился визитер. — Убивают всех, кто к ней прикоснулся.

— Кто убивает?

— Те, о ком он писал. И на этой книге уже столько крови, что можно не сомневаться: все, что в ней написано, — правда.

— И вы окончательно потеряли веру?

— Нет, камрад, я окончательно понял, что был прав в своей ненависти к так называемым слугам Господа нашего. Они выхолостили веру. Они, и никто другой. У них было все, и они все потеряли. Жалкие обманщики, которые…

— Я попросил бы вас не говорить обо всех священниках.

Просьба прозвучала настолько твердо, что распаленный гость осекся.

— Хорошо. — Пауза. — Ты прав, я видел достойных святых отцов. Но к ним я испытываю жалость. Пытаюсь их спасти…

— Как?

Визитер не ответил. Поднялся со скамьи и протянул прихожанину руку:

— Прощай, камрад. Спасибо, что выслушал.

Поколебавшись, мужчина пожал ладонь гостя, но задержал рукопожатие и негромко поинтересовался:

— Можно задать вопрос?

— Конечно.

— Что вы здесь делали?

Несколько секунд визитер внимательно смотрел в глаза прихожанина, а затем медленно ответил: