Вадим Панов – Костры на алтарях (страница 70)
«Что делать? Что делать?!»
Промолчать? Закрыть тему? Но в этом случае арабы могут подумать, что Камилла ему действительно безразлична. А спросишь о ней — неладное заподозрит Каори.
— Камилла прекрасный музыкант, — произнес Вим. — И совершенно ни при чем.
— В первую очередь она ваша близкая знакомая, — ответил Аль-Кади. — А уже потом музыкант. Всего хорошего, господин Дорадо.
— Всего.
Жизнь несправедлива, и Вим искренне считал, для большинства людей так, пожалуй, даже лучше.
Но Камилла! Камилла!!
Маленький экран, на котором никогда не появлялось изображение собеседника, потемнел. Вим вернул коммуникатор на столик и потер подбородок.
— Скажешь, что произошло? — осведомилась девушка.
— Сама поймешь, — вздохнул Дорадо. — Из следующего разговора.
Вудуисты позаботились о том, чтобы Вим добрался до Москвы без приключений. Опытные пластики подправили Дорадо внешность — не очень сильно, зато незаметно для наноскопа. Под новое лицо Виму выдали новую «балалайку», настоящую «балалайку», официально зарегистрированную в одной из стран Католического Вуду, и, разумеется, подключились к ней. Программа качала машинистам Каори все, что видел и слышал Дорадо, и все сообщения, которые он получал или отправлял. А потому Вим не сомневался, что мамбо очень скоро узнает о звонке араба.
Он уселся у окна и закурил, задумчиво глядя на коммуникатор. Чика-Мария хоть и ерзала на диванчике, но безмолвствовала, больше с расспросами не лезла, поняла, что не время.
Каори же вышла на связь через три минуты. И церемониться не стала:
— Тебя проняло?
— Разве ты не поняла?
— Хочу услышать от тебя.
— Ты знаешь мои обстоятельства, — грустно усмехнулся Дорадо. — Вопрос поставлен просто: или я, или Камилла. На мой взгляд, выбор очевиден.
— Все правильно, Вим.
— Я понятливый, — вздохнул dd. — Не волнуйся, Каори, я знаю, что из этой мышеловки выберется только один.
— Молодец.
Мамбо отключилась.
Дорадо бросил коммуникатор на стол, взял открытую бутылку вина и сделал большой глоток прямо из горлышка. Отвернулся, разглядывая стремительный пейзаж. Снова глотнул.
Очень хотелось кого-нибудь убить.
Чика-Мария выждала пару минут, а затем негромко поинтересовалась:
— Жизнь дерьмо?
Ругаться Виму не хотелось. Орать не хотелось. Злость срывать не хотелось. Убить — да. Но без шума. А вот орать — нет.
Пустота.
Он вдруг понял, что принес звонок генерала — пустоту. Омерзительную пустоту внутри.
«Камилла…»
Вернулась пустота.
И Дорадо подтвердил:
— Дерьмо.
И снова глотнул вина.
— Когда мне было двенадцать, мать отдала меня пушеру, — тихо сказала Чика-Мария. — Его звали Усман. Поскольку я была девственницей, он расщедрился на целых четыре дозы. И насиловал меня неделю. На нормальных баб у него не вставал, только на малолеток. — Она поднялась с дивана, уселась рядом с Вимом, взяла из его руки бутылку и тоже сделала глоток. — На улице взрослеют рано, если бы не Усман, меня бы трахнули на месяц или два позже, так что я на него не в обиде. К тому же он предпочитал обычный секс, без извращений… Все было нормально. — Еще один глоток. — А вот простить мать я не смогла.
— Отомстила ей?
— Зачем? — Чика-Мария улыбнулась, и Дорадо вдруг подумал, что она впервые сделала это по-настоящему. Искренне. Потому что улыбка у девушки получилась робкой, застенчивой и… чуть виноватой. — Я ушла. Ушла навсегда.
— И не вернулась, когда ей потребовалась помощь, — понял Вим.
— Я не радовалась ее проблемам, — медленно ответила Чика. — Но и не огорчалась. Она оценила меня в четыре дозы. Она их получила. И с этого момента не могла на меня рассчитывать.
Он знал, что девушку раздражает смазанный пейзаж, а потому протянул руку и надавил на кнопку, заставив оконный наноэкран потемнеть. Помолчал и спросил:
— Зачем ты это рассказала?
— Я догадалась, что у тебя произошло.
— И решила поддержать?
— Нет, решила напомнить, что в этой поганой жизни каждый сам за себя. Окажись Камилла на твоем месте, она бы тоже позаботилась о себе.
— Жизнь дерьмо, — вздохнул Дорадо. — Но почему мне должно нравиться чувствовать себя таким же куском дерьма, как все вокруг?
— А чем ты лучше?
— Я хочу быть лучше.
— Тогда тебе нужно во что-то верить.
— Как ты?
— Например.
Странное это ощущение — пить с кем-то из одной бутылки. Из горлышка. Забытое ощущение и… странное. Здесь — странное. В Африке Вим легко делил с камрадами и воду из фляжки, и вино из бутылок. Там это было в порядке вещей, там это было нормально. Но пить так тесно с женщиной, с которой ты спал, которая тебя предала, а потом ты снова с ней спал… Странное ощущение. При этом Вим понимал, что, если бы они пили вино из бокалов, вряд ли бы их разговор оказался столь искренним.
— А ведь ты меня предала.
— Так было нужно.
— Разве вера не накладывает на человека моральные обязательства?
— Ты не веришь.
— А если бы я был мусульманином?
— Есть только одна истинная вера.
— Католическое Вуду?
— Да.
— И ты никогда не предашь вудуиста?
Чика-Мария обдумывала ответ почти минуту. Приложилась к бутылке, но сразу же вернула ее Дорадо. Пару раз неуверенным жестом провела рукой по волосам. Покрутила головой. Наконец сказала:
— Я думаю, ты сильный человек, Вим. Не без слабостей, но сильный. Я не такая. Я сбежала от Усмана, потому что надоела ему и он решил перепродать меня какому-то приятелю. Я сбежала, но вернуться к матери не могла. Мне было двенадцать лет, и я даже ноги толком раздвигать не умела. Как думаешь, долго бы я протянула в Анклаве?
— Не очень, — кивнул Дорадо.
Но Чика не ждала ответа, не услышала его. Она рассказывала о своей нехитрой жизни, рассказывала, судя по всему, впервые и не собиралась останавливаться.
— Мне повезло, я случайно забрела в Palmenviertel, где меня подобрал хороший человек по имени Гельмут. Он накормил меня, разрешил помыться и позволил переночевать в одной комнате с его детьми. А на другой день отвел меня в приют при соборе Святого Мботы. — И снова улыбка. И снова немного робкая. — Не скажу, что в приюте было особенно весело, но другого шанса выжить мне не дали. — А теперь голос девушки стал тверже. — Вуду — моя семья, Вим, и ради нее я не задумываясь обману или предам.