Вадим Панов – Кардонийская рулетка (страница 96)

— Мне давно уже ничего не кажется. — Кира хотела перебить адигена, но Помпилио предупредительно поднял руку, заставив девушку остановиться, и продолжил: — Когда-то давно я стоял на таком же перекрестке: я впервые убил человека и должен был решить, что делать дальше. Но мне было проще…

— Потому что ты мужчина? — На этот раз Кира наплевала на просьбу молчать.

— Да, потому что мужчина, — подтвердил дер Даген Тур. — И еще потому, что я с детства готовился убивать, ведь я не только мужчина, но и адиген, воин, я не могу прожить жизнь и никого не убить. — Он грустно улыбнулся, глядя на расстилающийся впереди океан, и добавил: — Так не бывает.

Наверное, дело действительно в этом: он готовился. И его готовили. С детства. Не говорили: «Однажды тебе придется защищать…», а честно объясняли: «Ты — воин, убивать для тебя — естественно». И поэтому свой перекресток Помпилио преодолел без особого труда.

— Как ты его убил? — спросила девушка.

— Застрелил.

— Ах да, ты ведь бамбальеро.

— Тогда еще не был. Но именно эта история утвердила меня в мысли отправиться в Химмельсгартн.

— Чтобы в следующий раз убивать профессионально?

— Да, именно для этого, — жестко и без всяких экивоков подтвердил дер Даген Тур. И тут же, без паузы, но более размеренным, повествовательным тоном продолжил: — Мне было четырнадцать, я плохо владел оружием, и первая пуля попала ему в плечо. Это сейчас я могу убить человека, даже не просыпаясь, а тогда я услышал крик… полный боли… такой, знаешь, жалостливый крик, и растерялся. Мне показалось, я сделал что-то не то, на секунду мне даже стало стыдно за то, что я выстрелил, и стыд едва не убил меня. Парень продолжал орать и одновременно перекладывал пистолет в другую руку, я увидел, точнее догадался, что он делает, и выстрелил еще раз. Попал в живот.

Кира закусила губу, она поняла, что услышит дальше, и не ошиблась.

— Ты сбивала аэропланы, бомбила корабли, но не стояла рядом с хрипящим и плачущим человеком, из которого сочится кровь; А вместе с нею — жизнь. Пуля в живот — это весьма неприятно, раненый страшно мучается, проклинает тебя и тут же умоляет о пощаде, просит помочь, перевязать, позвать доктора, а ты стоишь и не знаешь, что делать. А потом подходит старший брат и говорит, что есть два варианта: или наблюдать за мучениями, или выстрелить еще раз, сделав всем большое одолжение.

И по тому, как рассказал историю Помпилио, сомнений в том, какой был избран вариант, не оставалось.

— Кого ты убил? — отчужденно спросила девушка.

— Мы с братьями путешествовали по Бисеру, а люди Компании решили, что это подходящий случай подстроить отцу крупную пакость. Нам устроили засаду, но мы выстояли.

Рассказ о том, как четырнадцатилетний подросток хладнокровно добил беспомощного человека, поверг Киру в шок, и она попыталась отыскать хоть что-то положительное, способное обелить адигена:

— То есть вы защищались?

— А той же ночью перешли в наступление, — честно ответил дер Даген Тур. — Наемники убили трех наших слуг, и мы с братьями отправились мстить.

— Жестоко?

— Без пощады.

К этой фразе Помпилио не добавил подробностей, но тон короткого ответа сказал Кире, что так даже лучше.

Почти минуту в кабине царствовал рокот моторов, а затем раздался вопрос:

— Зачем ты рассказал об этом?

Девушка повернула голову, столкнулась взглядом с адигеном, и еще несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза.

— Я хотел предупредить, что нас, мужчин, кровь только марает, мы к ней привычные. А вас она топит с головой. — Дер Даген Тур вздохнул. — Тебе нельзя в эту грязь, Кира, не нужно тебе. Для войны Создатель придумал мужчин.

Злодей оказался классическим: длинные черные волосы, длинная черная борода, два патронташа крест-накрест через грудь и два револьвера в кобурах — обозначая стрельбу, они выдавали пышные облака «порохового» дыма. Злодей умело корчил рожи, демонстрируя темные стороны души, а его короткие реплики являлись образцом вопиющей грубости. Злодей в «Пленнице Южной пустыни» удался на славу, но героем фильмы был не он и даже не противостоящий ему юноша, а очаровательнейшая Аделаида Крабо — анданийская звезда синемы. Почти всю фильму белокурая красотка провела в наилегчайшем — и это самое деликатное из всех возможных определение — платье, которое в некоторых моментах не то что не скрывало, а с редкостным бесстыдством подчеркивало прелестные формы актрисы. В такие моменты зал шумно вздыхал, а тапер лупил по клавишам рояля с утроенной энергией. Но талант Аделаиды заключался не только в умении продемонстрировать красоту: природное обаяние вкупе с правильно выбираемыми сценариями заставляло сопереживать героиням Крабо и женскую половину публики, что гарантировало успех любой фильме с участием Аделаиды.

«Отважный герой бесстрашно бросается в пещеру, где томится похищенная красавица!»

Финальная схватка получилась живенькой: герой рубился на саблях, едва не погиб, но освободившаяся от кандалов Аделаида подставила злодею стройную ножку, и отважный спаситель одержал победу. Затем последовал целомудренный поцелуй на фоне заката — лапать красотку дозволялось исключительно злодею — и украшенная вензелями надпись: «Конец».

— Очень хорошая фильма! — подытожил Шо, когда они с Лайераком вышли из прокуренного зала.

Сапожнику нравились непритязательные истории синемы: картинные злодеи, красивые женщины и спасающие их рыцари без страха и упрека. Приключавшаяся на экране жизнь — ненастоящая, но забавная — погружала Сапожника в мечты, заставляла видеть себя в роли «отважного героя», отвлекая от черно-белой реальности не хуже бедовки.

— Энергично сделано, и Аделаида по-прежнему прекрасна.

— А помнишь первую фильму? — неожиданно спросил Отто. — Вот уж энергично так энергично.

И рассмеялся, удивляясь неожиданному приступу сентиментальности.

— Я тогда чуть не обделался, — признался Шо. — До сих пор мурашки по коже.

— Мне тоже было не по себе.

Пятнадцать лет назад Лайераку повезло оказаться на одном из первых показов знаменитого «Бронетяга» братьев Спич — первой в истории Герметикона фильмы, которую показывали широкой публике. Точнее, тогда это была еще не фильма, а минутный аттракцион, во время которого зрители переживали медленное, но неотвратимое приближение тяжелого бронетяга — пушечный ствол выразительно опущен, курсовой «Шурхакен» рыщет в поисках цели, огромные траки важно обещают раздавить, вмять в пол, превратить в кровавую лужицу… Выдерживали испытание, естественно, не все, но аттракцион процветал: одни зрители возвращались, чтобы вновь пережить незабываемые ощущения, другие — чтобы попытаться усидеть в кресле.

— Почему ты вспомнил о «Бронетяге»? — поинтересовался Шо. — Выставкой навеяло?

— Подумал, что синема здорово изменилась за эти годы. «Бронетяг» длился минуту, а мы платили за просмотр больше, чем за получасовую фильму сегодня.

— Все меняется.

— Какое тонкое замечание.

— Не издевайся.

— И в мыслях не было.

Они выбрали столик в тени маркизы, Лайерак заказал кофе, Шо — кофе и рюмку коричного ликера, подождали, пока официант исполнит заказ, затем еще помолчали, бездумно разглядывая наряженных прохожих, а затем Сапожник спросил:

— Почему сегодня выходной?

Почему не случится большой акции в сферопорту, которая должна была стать украшением кардонийских гастролей и достойно ответить устроившим фейерверк выскочкам? Огнедел обожал жечь цеппели, говорил, что с красотой пылающего в небе пожара ничто на свете не сравнится, тщательно готовил акцию, но… Но вчера отменил ее без объяснения причин.

— Что случилось?

— Всем ледяного лимонада! — Соседний столик оккупировала веселая компания молодежи: трое парней, судя по форме — курсанты Морской академии и три хорошенькие девушки. — И мороженого!

— Отто, спасибо! Ты такой молодец! — защебетали девушки.

А Лайерак резко обернулся и посмотрел на неожиданно появившегося тезку. Лет двадцать, не больше, краснощекий, не избавившийся еще от юношеской пухлости, кареглазый, громкий…

— Только не выбирайте шоколадное!

— Хочу щербет!

— Все, что пожелаешь, — пообещал Отто-младший.

А старший перевел взгляд на Сапожника и коротко ответил:

— Опасно.

И хотя пауза получилась долгой, уточнять, что именно опасно, не потребовалось.

— Я слышу это от тебя? — попытался пошутить Шо. — Невероятно.

— Отто, а пойдем в синему? Новую фильму привезли: «Пленница Южной пустыни». С Аделаидой Крабо!

У Огнедела дернулась щека.

— Завтра мы ставим точку, — медленно ответил Лайерак, изо всех сил стараясь не обращать внимания на компанию за соседним столиком. — Нельзя рисковать главной акцией.

«Нельзя рисковать главной акцией»?! Слова правильные, но какая она — «главная» акция? Много лет назад таковой считалась та, во время которой власть получала наиболее весомый удар. Взрыв ратуши в Маркополисе, убийство тинигерийского дара Клавдия, уничтожение «Шолоколета», флагмана Шестого флота Компании, — все эти акты считались главными и сопровождались отвлекающими ударами. Но так считалось давно, до того как Огнедел стал превращать террор в искусство. Лайерак ценил замысел и красоту исполнения и главными называл те акции, которые завораживали случайных зрителей величием постановки.

Но в том, что намечено на завтра, красоты нет. Это будет работа, нужная в первую очередь заказчику, и этот факт бесконечно печалил Сапожника.