Вадим Панов – Кардонийская петля (страница 63)

И признался себе, что Помпилио играючи, одной лишь интонацией, потряс сложнейшее умозаключение, которое обер-шармейстер по кирпичику складывал всю последнюю неделю. Не разрушил, но потряс.

– Кстати, о долгах, – сменил тему дер Даген Тур. Он прекрасно понял замешательство эрсийца и великодушно дал ему время прийти в себя. – Теперь это переходит в твою собственность, Аксель. Вернёшь, когда я расплачусь.

Ошарашенный Крачин протянул руку, и адиген вложил в его ладонь перстень с редким игуасским алмазом – в центре которого пряталась малюсенькая красная капелька.

– Обязательство передаётся по наследству, так что ты или твои дети смогут прийти за долгом к моим потомкам.

– В любое время?

– До тех пор, пока будет существовать семья Кахлес, – чуть напыщенно ответил Помпилио и снова помолчал. – Ты не против немного позаниматься после обеда?

– Что? – вновь растерялся Аксель.

– Тебе нужно возвращать форму, а у меня как раз запланирована тренировка.

– Что я должен делать? – Крачин посмотрел на замершего в тридцати шагах бамбадао.

– Иди вдоль мишеней, останавливаясь на секунду под каждой, – распорядился тот, продолжая стоять к Акселю спиной.

Эрсиец тут же сделал первый шаг.

Круглые цели были закреплены на воткнутых в землю шестах на уровне головы обер-шармейстера. Высота равная, а вот расстояние между шестами произвольное, поэтому Акселю и приходилось задерживаться: дать возможность бамбадао испытать слух. Отойдя на пять шагов от последней мишени, Крачин громко хлопнул в ладоши. Помпилио резко развернулся, вскинул «Улыбчивого Ре», и четыре выстрела слились в единый грохот. В центре каждой мишени появилось по аккуратному круглому отверстию.

– Кажется, ничего не пропустил, – произнес дер Даген Тур, снимая с глаз повязку.

– Да, – подтвердил эрсиец. – Ничего.

Он всегда мечтал стрелять так: ориентируясь на едва слышный шелест травы и шуршание одежды, на запах, на дыхание. И стрелять без промаха.

– Это и называется быть бамбадао.

– Нет, это называется Хоэкунс.

– Что? – В следующий миг Крачин понял, что, задумавшись, произнёс последнюю фразу вслух, и залился краской стыда. – Извините.

«Да что же за день сегодня такой? Почему я постоянно в замешательстве? Это игра? Он специально так выстраивает беседу?»

С другой стороны, день выдался превосходный. После обеда они с дер Даген Туром отправились в арсенал, где Аксель с благоговением изучил великолепную коллекцию изумительных бамбад адигена. Бартеломео дер Га, Бродяга из Листа, Ариэль Хансейский – список мастеров, чье оружие хранилось в арсенале, поражал воображение. Два часа изучения оружия и разговоров об оружии, что может быть прекраснее? Только возможность опробовать бамбады в деле. Открытый тир был оборудован в западной части парка, и именно в него отправились бамбальеро из арсенала.

– Нет ничего страшного в том, что ты не сразу постиг смысл Высокого искусства, – произнес дер Даген Тур, внимательно глядя на смущённого эрсийца. – В своё время я тоже отправился в Химмельсгартн, обуянный желанием стать воином. Я восхищался меткостью бамбадао и завидовал им, я хотел истреблять врагов с таким же мастерством. Я хотел убивать. Все хотят убивать, когда едут в Химмельсгартн.

– Я мечтал защищать свою землю, – хрипло произнёс Крачин.

По губам адигена скользнула лёгкая усмешка.

– Именно это я и имел в виду.

Помпилио отдал слуге бамбаду, принял в ответ трость и медленно пошёл по уходящей к морю дорожке. Акселю оставалось следовать за ним.

– Тот, кто не избавляется от юношеских заблуждений, остаётся бамбини, в редчайших случаях талант позволяет стать бамбадиром, но не бамбадао. – Пауза. – Талант без ума – ничто, а ум помогает понять простую, но невероятно сложную истину: Хоэкунс не является искусством боя. Само понятие насилия находится за пределами нашего мировоззрения.

– Не является искусством боя? – переспросил удивлённый Аксель.

Его обучение Высокому искусству закончилось титулом бамбини, и эрсиец не особенно утруждал себя выслушиванием длинных философских монологов, которые учителя вели по вечерам. Аксель прибыл в Химмельсгартн уже будучи военным и точно знал, чему должен научиться.

Неожиданно выяснилось, что он крепко ошибся.

– Хоэкунс учит ставить перед собой цели и достигать их, но в этом же заключается суть жизненного пути: ставить перед собой цели и достигать их. Таким образом, Высокое искусство есть учение о жизни, а не о смерти, и уж ни в коем случае не является наставлением молодому стрелку. Что же касается гибели врага – она лишь элемент нашей жизни, мазок на огромной картине. Гибель врага – это побочный и не всегда приятный эффект достижения цели.

– Я не понимаю, – признался Аксель. – Пусть вы отрицаете насилие, пусть оно находится за пределами вашего мировоззрения, если вам так нравится, но… Но ведь вы потратили годы на жесточайшие тренировки, оружие стало частью вас, неужели вы не испытываете чувство гордости, достигая цели? Ведь смерть врага – это результат вашего труда, ваших усилий.

– Всё зависит от того, как враг стал твоим врагом. Иногда бывает так, что принесённое им горе не способна смыть даже кровь. – Дер Даген Тур остановился и, глядя на серый, насупленный Банир, произнёс: – И ещё важно, куда ты идёшь.

«Опять загадка?»

Но адиген ответил на неё сразу же.

– Моя нынешняя цель недостойна, Добрый Маркус не одобряет того, что я делаю, но вот здесь, – Помпилио прикоснулся к левой стороне груди, – здесь очень сильно болит. Я знаю, что мёртвые враги не смогут излечить меня, но боль гонит вперёд, боль требует убивать. И я убиваю. Происходящее неправильно, я зол, я иду против заповедей, я исказил насилием Высокое искусство, но не могу иначе. В конце концов, я человек.

Почему дер Даген Тур выбрал на роль исповедника именно его? Почувствовал родственную душу бамбальеро? Почувствовал уважение к тому, кто спас его жизнь? Или же ему не с кем больше поговорить?

У Крачина не было ответов на эти вопросы, зато он точно знал, что должен сказать. Искренность за искренность.

– Я хочу остаться на Кардонии, поскольку понимаю, за что я тут сражаюсь. Меня тошнит от маршальских междоусобиц, от повстанцев, которые воюют только для того, чтобы воевать, и от всего дерьма, что творится на Эрси. Но Эрси – моя родина, я не хочу, чтобы ко мне домой пришла Компания.

– Мы оба делаем не то, что хотим, несмотря на то, что можем выбирать, – вздохнул Помпилио. – И будем за это наказаны.

– Богом? – криво улыбнулся Аксель.

– Людьми, – убеждённо ответил дер Даген Тур. – Бог мудр и добр. Бывает, мы его огорчаем, но никогда не злим.

– Солонину возьмёшь? Свежайшая, только из Приоты. Можно на вес, можно сразу бочку, но только за золото. У тебя есть золото?

– Я вегетарианец.

– Какой?

– Желудок слабый, мясо не переваривает. Ты, наверное, слышал о кышташмыльской непроходимости? Я стал её жертвой. Ужасные ощущения.

Однако уличный брокер не отлипал. То ли почуял, что имеет дело с нужным человеком, то ли болтался под кайфом: его зрачки были изрядно расширены.

– Отличная солонина, приятель, десять цехинов за бочку. Ты наваришь вдвое, если продашь в розницу. У тебя есть десять цехинов?

– У меня нет денег, я бессребреник. Слышал о такой болезни? Очень заразная, так что берегись.

Война не обошла стороной Запределье, ещё больше расслоила его обитателей: у одних прибавилось проблем в виде дорожающей еды, другие жирели на её контрабанде. Брокер, судя по всему, относился к первым: костюм драный, на шее едва подсохшая царапина, пальцы прыгают, губы дрожат, но голос звучит твёрдо, и слова скользят уверенно, сказывается опыт.

– А девять цехинов? Я могу сделать скидку. У тебя есть девять цехинов?

Скорее всего, знака брокера ожидали громилы, готовые воткнуть Бабарскому нож в брюхо и за девять, и за три, и даже за один цехин. И за кусок солонины, если бы он оказался у случайного прохожего.

– Последнее предложение: восемь цехинов.

– Ты ему надоел. – Здоровяк появился неожиданно, вынырнул из подворотни и уверенно преградил брокеру дорогу. – Понятно?

А для усиления эффекта продемонстрировал короткий рыбацкий нож – отличительный знак ребят Серого Штыка. Дальнейших пояснений не понадобилось.

– Извините, – пролепетал побелевший брокер. Даже наркотики не помешали ему сообразить, что он действовал на нервы серьёзному и уважаемому человеку. Пусть толстенькому, пусть маленькому, зато имеющему вес среди ребят самого Штыка. – Я не знал!

– И потому жив, – буркнул здоровяк. – Проваливай.

– Уже.

Но окончания диалога Бабарский не расслышал. Войдя в «Поддай пару!», он уверенно направился за двери «кабинета», едва заметно кивнув охраняющим её «солдатам», и радостно поприветствовал уголовника:

– Серый!

– Привет, мой невысокий толстый друг, – осклабился Штык. – Давно не виделись.

Поначалу, в первые минуты знакомства, которое произошло несколько месяцев назад, Серый не воспринял Бабарского всерьёз, даже несмотря на поручительство такого авторитетного в Омуте человека, как Умный Зум. ИХ показался Серому недостойным болтуном, но эту ошибку совершали самые разные люди с самыми разными для себя последствиями. Штыку, к примеру, повезло: он вовремя сообразил, что вечно чихающий и сморкающийся толстячок с длинными чёрными волосами действительно отвечает за свои слова, и заключил с ИХ необычайно выгодную сделку.