Вадим Панов – Хаосовершенство (страница 36)
Офицеры рассмеялись, а Ганза, продолжающий рыться в бумагах, так и не услышал их шутку.
Слова старой песни тихо шелестели по опустевшему особняку. Из комнаты в комнату, отталкиваясь от деревянных панелей стен, прыгая с этажа на этаж по скрипучим ступеням лестницы, спускаясь в подвал и поднимаясь на чердак. Слова старой песни были повсюду. Они ласкали загрустивший дом, утешали его, пытались объяснить, что…
— Почему сейчас? — тихо спросила Патриция.
— Потом не будет времени, — ответил Грязнов, бережно укладывая в коробку тщательно упакованную статуэтку. — А я не хочу собирать коллекцию наспех.
От знаменитого на всю Москву антикварного магазина осталась лишь витрина — торговый зал, в котором Кирилл принимал посетителей. Сохранился не полностью, количество выставленных древностей уменьшилось почти на треть, но это мало кто заметил — слишком уж много их там было. А вот за фасадом стало пусто, из хранилища и роскошно обставленных комнат особняка, которые сами по себе были мини-музеями или мини-витринами, исчезло все ценное. Картины и фотографии, редкие статуэтки и коллекция старинной музыки — все отправилось прочь из Москвы. И обнаженные стены тоскливым эхом подпевали словам старой песни.
— Дом пустой, — сглотнув подступивший к горлу комок, сказала Пэт.
Грязнов понял, что имела в виду дочь. Оторвался от своего занятия, огляделся, словно только что увидел произошедшие перемены, и качнул головой:
— Дом был наполнен мной.
После чего достал из валявшейся на столе золотой коробочки пару пилюль и принял их, запив водой из бокала.
— А сейчас?
— Я был его тайной, я был его жизнью и его дыханием. Без меня он пуст.
— А сейчас? — повторила Патриция.
— Сейчас мы уезжаем и, вполне возможно, больше никогда с ним не увидимся.
Песня закончилась, а новая не зазвучала. В наступившей тишине Кирилл поднялся на ноги, медленно прошел по комнате и остановился у двери, прикоснувшись рукой к косяку.
— Он любит, и он простит. Он знает, что я должен ехать. Но он надеется, что я вернусь. Больше ему ничего не остается.
— А ты?
— Я тоже.
— Кажется, это все, что нам остается, — надеяться.
— Но сейчас у нас появились для этого все основания, ведь так?
Грязнов улыбнулся, и Пэт поняла, что ее тайна раскрыта. И машинально дотронулась рукой до живота.
— Откуда ты знаешь?
— Я твой отец, кому же еще знать, как не мне? — Он подошел к дочери, которую многие называли Избранной, и нежно провел пальцами по ее щеке. — Ты уже знаешь кто?
— Девочка, — тихо ответила Патриция.
— Это замечательно. — Ей показалось или на глазах Кирилла действительно блеснули слезы? Или в его душе? Или показалось? — Девочка — значит мир.
Девочка — это очаг, очаг — это дом, дом — это мир. А мальчик — костер, костер — это поход, поход — это война.
Девочка — значит мир.
— Не сразу, — вздохнула Пэт.
— Но он будет. — Грязнов обнял дочь. — Джезе знает?
— Нет.
— И не скажешь?
— Нет. — Она закусила губу. — У него своя дорога, и я не хочу мешать.
Ее любимый мужчина слишком силен, но мощные крылья несут его в противоположную сторону. Он готов бросить все, но Патриция не хотела прерывать полет неукротимого Папы. Потому что, сойдя с пути, он перестанет быть собой.
— Это нечестно, — тихо сказал Грязнов. — Хотя бы скажи ему.
— Это мое решение, — упрямо отозвалась Пэт. Постояла, прижимаясь к отцу, и поняла, что не может оборвать разговор вот так, резко, — Кирилл ждал продолжения ответа. — Джезе изменил меня.
— Я знаю.
— Но он никогда не сможет встать рядом со мной… С нами.
— Сможет, если захочет.
— Если мы поставим его в такие условия, что он вынужден будет захотеть. Но будет ли он счастлив?
— Даже не зная о своей дочери, Джезе все равно не будет счастлив — ведь он знает тебя.
— Память обо мне скоро станет для него просто приятным фоном. Недоступная дама, идеал любого рыцаря… — Патриция улыбнулась. — Это не помешает ему вести прежний образ жизни.
— А дочь помешает?
— Ты же знаешь его ситуацию.
Кирилл вздохнул.
А Патриция, еще теснее прижавшись к Грязнову, неожиданно попросила:
— Пожалей его, папа, пожалуйста, пожалей. Не ломай ему жизнь, не вписывай в свои схемы. Пусть он делает то, к чему лежит его душа, хорошо? Пусть он станет тем, кем должен стать.
Она была Избранной и могла требовать. Она была Избранной и могла приказывать. Она знала, что ее слово — закон, но никогда не использовала свою власть по отношению к отцу. Не говорила ему «нет» и ничего не требовала — у него она могла только просить. Она сама так решила, сама выбрала человека, рядом с которым оставалась ребенком.
— Папа, ты обещаешь? Ты оставишь в покое моего мужчину?
— Хорошо. — Грязнов провел рукой по длинным волосам дочери.
— Правда?