Вадим Панов – Хаосовершенство (страница 32)
— У нас очередное затишье.
Ахо не торопился выходить на решающую схватку: каждый из противников был могучим хунганом, и предсказать исход поединка не мог никто, а родные стены… Родные стены, которые могли помочь, не играли — Ахо не появлялся во Франкфурте, а Джезе держался подальше от Нового Орлеана. Так и жили, изредка посылая друг другу приветы в виде наемных убийц. У которых, впрочем, почти не было шансов.
— Ждем, когда начнется новый раунд.
— Что архиепископы?
— В основном помалкивают, не хотят портить отношения ни с кем.
И за Ахо, и за Папой стояли верные соратники, но большинство иерархов Католического Вуду и лидеров входящих в Конфедерацию стран благоразумно не лезли в драку. И все понимали, что в таких условиях противостояние может тянуться годы.
— Тебе нужно совершить подвиг. — Пэт помолчала. — Как думаешь, книга Урзака еще интересна архиепископам?
— Книга Урзака? — Джезе не сразу сообразил, о чем идет речь. Книга Урзака! Мемуары колдуна, в которых, по слухам, собрана правда обо всех Традициях, включая информацию о таинственном убийце богов. — Конечно, интересна!
— Насколько?
— Ахо выставил бессрочный контракт: двадцать миллионов юаней тому, кто ее принесет. — Джезе опомнился. — Подожди, подожди… Ты что, знаешь, где она?
— Предполагаю. — Пэт рассмеялась. — Если ты добудешь книгу Урзака, это будет считаться подвигом?
Она добудет. Рискнет, отправится куда-то, постарается добыть для него проклятую книгу, из-за которой уже полегла куча народу. Плевать на народ! Из-за долбаной книги долбаного Урзака погибла Каори! История повторяется?
По спине неукротимого архиепископа поползли мурашки.
— Я не хочу, чтобы ты рисковала! Ты слышишь?
— Она тебе нужна, — кротко произнесла девушка.
И Джезе показалось, что он говорит с Каори. Все повторяется!
— Патриция! Не смей даже думать об этом! — Странный возглас для бесстрашного Папы. И не приказ звучал в его голосе, а страх. — Я запрещаю!
— Договоримся так: увидимся через пару дней. Если у меня получится, у тебя будет отличное настроение.
— А если не получится?
Но девушка уже отключила коммуникатор.
— Не смей!
Откуда она звонила? Как связаться? Незарегистрированные коммуникаторы — штучки хитрые, хозяев своих от излишнего внимания берегут, но Джезе все равно попытался восстановить канал. Несколько минут жал на кнопки, используя все свои не очень обширные знания современных коммуникаций. А когда понял, что ничего не получается, в ярости швырнул неповинную машинку в стену.
Патриция! Не надо!!
«Он переживает! — Зару душили слезы. — Он переживает, беспокоится, он ее любит. Ее, а не меня. Подлую тощую сучку, которая безжалостно разрушила танец мамбо и украла сердце обожаемого мужчины. Он ее любит».
Зара закусила губу и сжала кулаки так, что острые ногти оставили на ладонях кровавые отметины.
«Он боится за нее и не стесняется демонстрировать слабость».
А настоящий мужчина ведет себя так только с одной женщиной — с единственной.
И Зара едва не закричала в голос.
Папа стал играть в другие игры, однако новая реальность, несмотря на все опасности и пережитые угрозы, еще не изменила его самого, не сделала закрытым, недоверчивым. Он даже не знал, что управляющая секретарским коммуникатором Зара может незаметно подключаться к интеркому и слушать ведущиеся в кабинете разговоры. Или знал, но забыл. Или не посчитал важным.
К тому же Папа знал, что Зара его любит, и это автоматически делало мамбо доверенным лицом. Но Папа не учел одной маленькой детали: он сам Зару не любил. А это многое меняло.
Голос, профессиональной рекой льющийся из динамиков, заставил Саймона отвлечься от работы, и теперь он молча сидел перед шестью коммуникаторами в своем «командорском» кресле, бездумно гонял по экрану курсор «мышки» да потягивал кофе из большой кружки. Кроме него, в кабинете никого не было — руководитель (и единственный исполнитель) специального, мать его за ногу, проекта имел свои преференции. Орда тусовалась в общем зале, а он, Саймон Хост, так же как Сорок Два, прятался в отдельной комнате. Отличный признак того, что движение действительно стало большим…
Сорок Два действовал последовательно: выбрав храмовников мишенью, он бросил на них все силы движения, талант пропагандистов и весь свой авторитет. Мутабор упоминался практически в каждом Слове, хотя бы вскользь, хотя бы в паре предложений. Мутабор — враг. Помните об этом! И тритоны помнили.
А может быть, им было все равно, кто враг.
Строительство нового мира подразумевает ломку старого. Пусть не до основания, сохраняя, так сказать, инфраструктуру. Но те, кто сопротивляется, должны быть уничтожены. И те, кто не принимает новое, должны быть уничтожены. В этом Сорок Два был убежден сам и убеждал последователей.
Саймон посмотрел на левый, самый крайний коммуникатор, настроенный на популярную новостную ленту.
Фанатики из «Остановим Ад!» спровоцировали безов у ворот Станции. Драка. Дубинки, щиты, перекошенные лица, лидер движения, яростно орущий о попрании прав человека… В Каире горит медицинский центр Мутабор. Полицейские пытаются разогнать людей, в них летят камни и бутылки с «коктейлем Молотова»… В Кейптауне столкновения между вудуистами и китайцами. Стрельба…
«Все сходят с ума. Чем же Сорок Два лучше?»
Цель выбрана идеально — даже с обычными людьми храмовники держались с заметным высокомерием, а уж к нейкистам и вовсе относились с подчеркнутым презрением. Их легко превратить во врага. Собственно, даже превращать не надо.
Мутабор должен быть разрушен.
Но враги ли они?
«Мы верим в идеи Поэтессы, они — в откровения Милостивого Владыки. Мы идем в авангарде технологий, они лидируют в медицине и генной инженерии. Как получилось, что наука смешалась с верой и начались религиозные войны? Разве это нормально? Или нормально — для людей?»
Саймон запутался.
Да, у храмовников есть «синдин», который необходимо отобрать, потому что «синдин» по Сорок Два — основа Эпохи Цифры, и если храмовники не желают отдавать его мирно, их нужно бить до тех пор, пока не согласятся.
Логично.
Но душа отказывалась воспринимать подобную логику. Хост проговаривал людоедскую цепочку много раз, но так и не поборол отвращения. Вера в правоту Сорок Два постоянно давала сбой.
«Кровь и насилие. Как только у пророка появилась возможность, он тут же принялся насаждать идеи Поэтессы силой. — Саймон почувствовал желание выпить. — Неужели любое движение приходит к этому?»
Крестовый поход раздражал, действия Сорок Два вызывали подозрения, и только одно Хост знал наверняка: он хочет взломать Станцию. Хочет отправиться на это невозможное и смертельно опасное задание. Хочет — и всё. Потому что такой шанс выпадает не просто один раз в жизни — один раз в истории. Потому что память об этом взломе останется в веках. Не будет жить в архивах и документах, а сразу превратится в легенду. Потому что, если он откажется и, может быть, доживет до состояния дряхлой развалины, он обязательно будет задавать себе вопрос: «Почему отказался?» — и станет плакать, не находя ответа. Станет плакать, проклиная не пойми зачем прожитую жизнь. А плакать Хост не любил и не умел. Вот и согласился.
А еще его прельщала возможность оказаться подальше от пророка и развязанной им бойни. Ведь если ты далеко, то создается ощущение, что тебя это не касается. Ты в стороне.
— Привет.
— Привет.
Сорок Два вошел без стука, без предупреждения. В кабинет помощника, как в свой собственный. Пророк, мать его за ногу, великий человек, легко забывший о нормах приличия.
— Чем занимаешься?
— Смотрю на Станцию.
Хотел язвительно добавить: «Как и все последние недели», но не стал, вместо этого глотнул кофе.
— Понятно.
Сорок Два тоже уставился на мониторы, на которых светились таблицы, схемы, планы и формулы — самая интересная информация о строительстве, как общедоступная, так и выводы аналитиков, то есть ничем не подкрепленные предположения. Была там и спутниковая карта, светилась на втором справа экране — грандиозное строительство, вид сверху.