Вадим Огородников – Начало. Война, дети, эвакуация, немцы, Германия. Книга 1 (страница 5)
Он смыл все, что накопилось у него к Родине кровью, погиб в первом же бою. Родина сразу – же забыла и его, и детей его, так никогда и не вспомнив.
Извещение о его «смерти храбрых» пришло через месяц после того, как он ушел из дома с просьбой отправить его на фронт. Больше дядю Мишу никто не видел, о нем не было никаких известий, даже не было сообщено, в каком районе он похоронен.
Его жена и дети прожили у дедушки до конца войны. По окончанию войны тетя Галя съездила в Молдавию, в Григориополь, произвела разведку, узнала, что дом сохранили соседи, ее там встретили хорошо и она решилась возвращаться в свой дом в Григориополь, где была память о Мише, где его помнили и уважали, где были воспоминания о родном человеке, да и сидеть на шее деда – пенсионера посчитала неудобным, да еще теплилась надежда, что произошла ошибка, что Миша вернется домой живым и невредимым. Одному Богу известно, сколько эта женщина от тоски, одиночества, нужды, страха за дочек, пролила слез. Несмотря на свои тридцать пять лет она не помышляла о том, чтобы снова выйти замуж, работала, имела огород, живность, детей надо было поднимать. Помощи ожидать было неоткуда, пенсии детям никто не определил, семьи братьев были во власти послевоенной нищеты. Старший брат, Андрей, попал в 1914 году в плен к немцам, бежал во Францию, и, в связи с «железным занавесом» следы его потерялись до пятидесятых годов. Младший, Зиновий, имел семью из восьми человек (с ним жила сестра Шура и ее двое детей. Жанна и Инна. Ее муж, Стасик, был в 1937 году репрессирован Сталинскими искателями «врагов народа», и расстрелян). Зиновий единственный, кто мог скромно помогать старому отцу Ефиму Вакуловичу Огороднику, правда, небольшие деньги высылал ежемесячно.
Спазмы в горле появляются и гордость за этого старика, который из присылаемых денег не потратил ни одной копейки на себя. После его смерти нашлись квитанции на переадресовку всех присылаемых ему денег Мишиным детям. «Воны сыроты» – говорил он. Вот у кого нужно учиться чувству ответственности за потомство, величайшему чувству долга главы семейства. Эта его помощь длилась до самой его смерти.
Старшая дочь дяди Миши Ада училась хорошо, но из – за недостатка средств в институт не поступала, поспешив закончить медицинский техникум, стала медицинской сестрой, работала с 1954 года в районной поликлинике. Имела двоих деток, мужа, из рабочих, построили свое семейное счастье и свой дом, в котором живут и поныне, имеют внуков.
Шурочка умерла от туберкулеза в молодом возрасте.
Милочка стала бухгалтером высокой квалификации, работала до самой пенсии в г. Бендеры, на берегу Днестра, пережила еще одну войну между западом и востоком Молдавии. Имеет взрослых детей. В 1957 году, в июне умер дедушка Огородник, в городе Бердичев, Житомирской области, в доме младшего сына Зиновия. Деду было 89 лет. Тетя Галя, с еще учащейся Милочкой приезжала на похороны.
Печальные обстоятельства встречи, но все узнали обо всех. Последний раз в 1975 году Виктор был в Кишиневе по случаю покупки у своего дяди Павла Лукашевича машины «Волга» (Это была большая удача для Виктора, так как в те времена в Советском союзе для приобретения легкового автомобиля в личное пользование требовалось стоять в очереди 10 и более лет, масса характеристик и протекций от компартии и профсоюзов), и вот тогда он заезжал к Милочке в Бендеры, виделся с ее семьей, воспоминаний особых не было, период их последней встречи относился к их трехлетнему возрасту. Но рассказали друг другу обо всех членах Огородниковской фамилии за последние годы.
Короткая и тяжелая жизнь, полная ничем не оправданных сложностей и нагрузок, была прожита Михаилом Ефимовичем Огородником.
Может ли быть утешением для обездоленного потомства тот факт, что этой участи были удостоены все, в тот час жившие в нашей стране.
Сегодня его внуки и правнуки, прошедшие период морального разрушения психики и развращенные неверием в людей, во власть, в образование, в науку, в лучшие перспективы своего существования весьма скептически относятся к рассказам старших о том пути, который пришлось пройти их предкам.
Скепсис и Ирония правят миром основного поколения 2000 годов, да еще Золотой телец.
К сожалению, сегодня утрачены духовные ценности, и нет государственной идеологии, которая бы явила собой основную идею молодого человека.
Целеустремленность комсомольского периода, периода поголовной веры в грядущее светлое будущее – коммунистическое общество ушло в область утопии, а стремление к другим идеалам, будь то наука, культура, бизнес или спорт стали принадлежать весьма немногим разбогатевшим, наворовавшим, не получившим возмездия, «Избранным».
Этим избранным принадлежит будущее народа, нации, человеков.
Нельзя, чтобы эти избранные жили только для себя, без здорового общества они вымрут, как мамонты. Апокалипсис в руках людей.
Тикаем
Глава 4
Подводы загружены скарбом. Укутаны банки и ведра с каурмой, уложены и переложены соломой, над ними жесткая покрышка, попросту доска, чтобы дети ненароком не «втаскались», эти чертенята долго не смогут быть в покое и начнут баловство уже через час движения. Взрослые понимали всю опасность такого путешествия, да, пожалуй, и они не могли предполагать всю сложность своего положения.
Дети уже во всю шалили вокруг подвод, пихали под рядно покрывающее вещи, старые веники, половые тряпки. Ада воткнула порванные галоши, в которых мама уже давно перестала ходить к скотине, и всем было весело, все были возбуждены.
Павлуша внимательно осматривал состояние «экипажей» и упряжи, осмотрели в последний раз ноги и подковы лошадей, мешки с овсом. Тронулись. Впереди, на подводе с Павлушей ехали тетя Галя, Ада Шурочка и Милочка. Второй подводой правила мама Оля, за детьми смотрела тетя Еля. Ее попечительству было поручено тоже трое детей, правда, Вадик сразу сел на доску, изображавшую козлы, рядом с мамой, и это место принадлежало ему почти все время путешествия, а это почитай, целый месяц.
Конечно, дядя Миша был недалек от истины, когда говорил о тысяче километров. Эти триста сорок километров до ст. Помошная, действительно превратились в тысячу поскольку передвижение войск, огромные гурты овец, перегоняемые вглубь страны, стада крупного рогатого скота, трупы этого скота на обочинах дорог, все это заставляло наших беглецов совершать длительные объезды, возвращаться в исходные районы, снова стремиться на северо – восток, через менее значительные населенные пункты. Хотя, никто не мог сказать, какой из населенных пунктов менее загружен и более безопасен.
В первый день пути было преодолено около пятидесяти километров, и это был самый плодотворный день, за все время путешествия. Останавливались у речушки Кучурганы, сварили на костре обед, уложили младших детей спать, накормили лошадей, дали им попастись пару часов, и в путь, хорошо, что вволю напоили лошадей из реки. Добираясь до районного центра Цебриково, не удалось ни разу пробиться к колодцам. Все хотели пить. Военные выстраивались в длинные очереди на водопой обоза, Кухни набирали воду для приготовления пищи. Перегоняемый скот к колодцам не подпускали, воду из них вычерпывали до грязи, в каждом селе стоял невообразимый шум. Коровы и овцы от недостатка воды падали, и уже никогда не подымались. Их просто оттаскивали на обочину, где эти павшие животные через пару дней начинали нещадно вонять. Все это происходило в первую десятидневку войны. Еще не двинулась основная масса беженцев, только колхозный скот угоняли вглубь страны в надежде переждать несколько дней боевых событий и вернуться в свои районы, в свои колхозы, в свои стойла.
Люди были ослеплены мощной пропагандой о непобедимости советских войск и о том, что потом сказалось на всем хода Великой Отечественной войны – верой в техническую оснащенность и героизм. Верой в скорый коммунизм, в скорейший приход светлого будущего. Но эти вопросы – большая тема для историков и критиков исторического момента.
Отступление наших войск происходило по всему многосоткилометровому фронту, но об этом не знали не только простые смертные, но и правительственные круги вынуждены были пользоваться чрезвычайно недостоверными слухами. Исчезла проводная и радиосвязь повсеместно, а если и доходили какие то известия, то они сразу объявлялись «провокацией», а распространителей плохих вестей, как в средневековье расстреливали без суда и следствия. Цебриково почитался, как глубокий тыл. С удивлением смотрели его жители на лавину скота и военных, движущихся в обе стороны, никто не знал, куда же правильнее и безопаснее, никто не дирижировал этой вакханалией движения.
Нашли районную ветеринарную лечебницу, Мама Оля пошла на переговоры, и довольно быстро вышла с мужчиной, который, как оказалось, оканчивал Харьковский ветеринарный институт на год позже нее, но одновременно с Зиновием, что оказалось немаловажным фактором для гостеприимства, размещения детей и взрослых на ночлег.
Фамилия этого врача была Панасюк, он был удивительно белого колеру, полный меринос. Его жена, была наоборот, чернявая, цыганистого типа хохлушка, постоянно готовая рассмеяться. Быстро приготовила немудреное варево, принесли из погреба несколько «глэчиков» с кислым молоком и отстоявшейся сметаной, накормили засыпающих детей. Уложили спать, лошадей поставили в стойла лечебницы, задав им корма с избытком, готовились к завтрашнему тяжелому дню. Взрослые разговаривали долго. Территория, на которой находился городок, была до 39 года в составе Молдавской автономной республики, и ни у кого и в мыслях не было, что она, эта территория, может оказаться на линии фронта или в зоне оккупации. Никто не представлял себе всего ужаса завтрашнего дня. На рассказы и предостережения Оли о том, что нужно готовиться к худшему, смотрели скептически, и только, когда рано утром Панасюка вызвали в военкомат по мобилизации, что-то пошатнулось в оптимистическом настроении этой семьи.