Вадим Морозов – Дом 14 по улице Ленина (страница 2)

Виктор работал у меня шесть лет. До 1984-го. Каждый день он приходил в шесть утра, садился в каморку, пил чай из кружки с надписью «Лучшему лифтёру» — подарок от коллег на день рождения, — и слушал, как я езжу. Иногда он заходил в кабину, ехал со мной на девятый этаж, выходил, курил на лестничной клетке и возвращался обратно. Он разговаривал со мной. Рассказывал про свою жизнь.

Про то, что у него есть девушка — Люда, и что они собираются пожениться. «Она у меня красавица, старик, — говорил Виктор, сидя в кабине и глядя в моё зеркало. — Вот увидишь, придёт как-нибудь, покажу». Люда так и не пришла. Может, он стеснялся. Может, что-то случилось. Я не знаю.

Про то, что он хочет поступить в институт, но не знает, на кого. «На инженера, думаю, — рассуждал он. — Или на строителя. Домов много строят. Всегда работа будет». Он не поступил. Пришла повестка.

Про то, что он боится, что его заберут в армию. «Афган, старик, слышал про такой? Там наши воюют. Говорят, плохо там. Очень плохо».

И его забрали. В 1984-м, весной. Ему было двадцать пять. Пришла повестка, и он уехал в учебку, а потом — в Афган. Я не знал, что такое Афган. Я знал только, что Виктор уехал. Что он не приходит. Что каморка закрыта, и в ней сидит другой лифтёр — старый, молчаливый, который не разговаривает со мной.

Виктор вернулся в 1986-м. Через два года. Ему было двадцать семь. Но это был не тот Виктор.

Я не узнал его. Он постарел на десять лет, хотя прошло только два. У него были глаза — пустые. Не мёртвые. Пустые. Как у человека, который видел что-то, что нельзя забыть, но о чём нельзя рассказать. Он похудел. Щёки ввалились. На виске — шрам, тонкий, как нитка. Он перестал со мной разговаривать. Он перестал курить у подъезда. Он просто приходил, нажимал кнопку, ездил вниз, ездил вверх. И иногда — очень редко — я слышал, как он плачет в каморке. Тихо. Ровно. Как будто это не человек, а машина, которая сломалась.

Люда его не дождалась. Вышла замуж за другого — за какого-то лейтенанта, который вернулся из Афгана раньше. Виктор узнал об этом через месяц после возвращения. Он не сказал ни слова. Только пришёл в каморку, сел за стол и смотрел в стену до вечера. А потом встал, надел спецовку и пошёл меня проверять. Как будто ничего не случилось.

И однажды, в ноябре 1987-го, ему было двадцать восемь, он не пришёл.

Я ждал его. День. Два. Неделю. Каморка была закрыта. Я слышал, как в ней кто-то есть — кто-то ходит, дышит, — но это был не Виктор. Это был кто-то другой. Новый.

Потом пришёл другой. Пётр.

Глава 3. Тот, кто слушал

Пётр был старый. Ему было пятьдесят два, когда он пришёл работать лифтёром. У него были руки, как у моего машинного помещения — маслянистые, в морщинах, с чёрными ногтями. Он работал на заводе «Сибжилстрой» — том самом, что построил дом номер четырнадцать, — слесарем, и когда завод сократил штаты, он пришёл сюда. Он умел слушать меня. Не как Виктор, который разговаривал. Пётр — слушал.

Он знал, что когда прохожу третий этаж, трос издаёт короткий стук — это ослабла направляющая. Он знал, что на пятом этаже двери закрываются на полсекунды дольше — перекос створки. Он знал, что на восьмом этаже я иногда вздрагиваю, как будто спотыкаюсь о невидимый порог.

Он знал про порог.

Но держал это в себе.

Пётр приходил в пять утра — раньше Виктора. Он приносил с собой термос с кофе — чёрным, без сахара, — бутерброд с колбасой и газету «Советский спорт». Он садился в каморку, включал маленький транзисторный приёмник — тот, что ловил только одну станцию, «Радио России», — и слушал. Не меня. Новости. Погоду. Передачу «Работница». Но иногда — очень редко — он выключал приёмник и просто слушал. Меня.

Он знал все мои звуки. Как гудит лебёдка, когда холодно. Как щёлкают реле, когда кто-то нажимает кнопку. Как скрипят двери, когда перекосило створку. Он знал, что я — не просто машина. Что во мне есть что-то. Что-то, что нельзя объяснить. Что-то, что он чувствовал, но не мог назвать.

У Петра была жена — Зинаида, она работала в столовой на заводе «Вега», — и двое детей. Сын — Андрей, он уехал в Новосибирск, стал бизнесменом, и звонил отцу раз в месяц. Дочь — Ольга, она вышла замуж за военного, и её увезли в Германию, и она писала письма, которые Пётр хранил в ящике стола. Пётр любил их. Но он не говорил об этом. Он просто хранил письма. И иногда — поздно вечером, когда дом засыпал — он доставал их, читал, и плакал. Тихо. Ровно. Как Виктор.

Но Пётр не был похож на Виктора. Виктор плакал от боли. Пётр — от чего-то другого. От знания. От того, что он знал про порог. От того, что он чувствовал — там, внизу, под бетоном, под землёй, — что-то есть. И это что-то — ждёт.

Пётр работал у меня пятнадцать лет. До 2002-го. За это время он стал частью меня. Как лебёдка. Как буфер. Как кабели. Он был — моим человеком. Тем, кто слушал. Тем, кто понимал.

Я не знаю, почему он пришёл именно ко мне. Почему из всех лифтёров — а их сменилось несколько — он оказался тем, кто услышал. Может, потому что он был слесарем. Привык слушать машины. Понимать их язык. А может, потому что в нём самом было что-то — тонкое, неуловимое, — что позволяло ему слышать то, что другие не слышат.

После Петра меня обслуживал Серёга — молодой парень, двадцать пять лет, который курил электронные сигареты и слушал в наушниках что-то, от чего у моих реле болела голова. Он не слушал меня. Он не знал про порог. Он просто приходил, нажимал кнопки, проверял, работаю ли я, и уходил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.